Бывший муж в квартире напротив - Саяна Горская

ходят у него желваки. Слишком знакомое выражение лица. Слишком много лет прошло, а он всё ещё умеет вот так — просто стоять и давить воздухом.

— Начнём с простого, — в ровном голосе опасно дрожит сталь. — Это моя дочь?

Не отвечаю. Позволяю себе прямым взглядом рассматривать Демида вот такого — растерянного, шокированного, напряжённого.

Так же молча отхожу к окну в гостиной, будто мне срочно нужно поправить занавеску.

Демид идёт следом.

— Марина, ответь.

— Мы поговорим об этом. Но не сейчас, Демид.

— Почему не сейчас?

— Потому что прямо за этой стенкой сидит ребёнок. Ребёнок, который ничего не понимает. Который не должен слышать, как два взрослых человека рвут друг другу глотки.

Он делает шаг ближе.

— Значит, ты уже знаешь, что мы будем рвать глотки?

— Не будь наивным, — усмехаюсь. — Мы с тобой, кажется, по-другому не умеем.

— Может, если бы ты не скрывалась от меня пять лет, — говорит он тихо, — мы бы давно всё обсудили.

— Если бы ты хотя бы раз попытался… — начинаю я, но осекаюсь. — Чёрт, не сейчас, Демид.

Он отводит взгляд. Зарывается пальцами в волосы и с силой сжимает, словно намерен снять с себя скальп.

— Я просто хочу знать, это моя дочь?

В груди сжимается что-то колючее, неудобное, инородное. Хочется вытолкнуть это оттуда, но оно засело прочно и уже проросло мицелием.

Вот как… Он ещё спрашивает.

Впрочем, людям свойственно судить других по себе.

— У тебя есть сомнения? — Спрашиваю с отчётливым холодком. Ни шагу назад.

— Есть, — кивает он. — Немало.

— Прекрасно, — указываю на входную дверь. — Тогда уходи, оставь меня и мою дочь в покое.

— Твою? — Вместо того, чтоб уйти — приближается. — То есть я всё-таки ни при чём?

— Именно это я и сказала, Демид. Тебя не было рядом, когда ты был нужен. Ты даже не пытался.

— А с чего бы мне было пытаться, Марин? — Встаёт почти в упор. Ещё пара сантиметров, и лобового столкновения не миновать. — Ты исчезла. Исчезла и молчала. Ни слова, ни даже, чёрт его дери, сраного сообщения! Вычеркнула меня, будто я — никто!

— А кто ты, Демид?

Он сжимает челюсть, взгляд лезвием бритвы впивается в трепещущую вену на моей шее.

— Я мог бы быть отцом, — отворачивается.

— Я не уверена, что ты этого достоин.

— Ты боишься, — бросает он, усмехаясь зло. — Ты боишься сказать мне правду, потому что тогда придётся признать — ты врала. Всё это время. Ты скрывала от меня дочь.

— Я не скрывала. Я защищала её!

— От чего?!

— От людей, которые предают!

— Ну конечно, — качает головой. — Удобная позиция. И не надо объяснять, от кого именно ребёнок. Всё как в тумане. Нагуляла, значит. Или нет? Кто ж теперь разберёт?

Пальцы сводит от желания хлёсткой пощёчиной обрушиться на Разумовского.

— Я не ты, Демид. Я не предатель!

— Ты не предатель, ты хуже! Уйти вот так! Ни слова от тебя с тех пор не услышал!

— А каких слов ты от меня ждал? Извинений? Считаешь, я должна была в ноги тебе упасть, схватить тебя за штаны и умолять не оставлять меня, дуру такую?

— Хотя бы! Нормальные женщины, Мари, примерно так в таких ситуациях и поступают!

— Тряпки, а не нормальные женщины! Так, стоп! — Бросаю взгляд на комнату Лерчика и поднимаю руку вверх в предупреждающем жесте. — Всё. Хватит, Разумовский. Ты переходишь черту.

Дышу тяжело. Надсадно. И каждый выдох вытягивает из меня по частичке жизни.

Один… Второй… И вот я уже готова тряпичной куклой съехать по стене, покинутая силами и желанием вести этот бой.

Все свои бои я уже закончила. Они были не с Демидом, а с демонами, что терзали меня изнутри.

Договориться с той раненой, обиженной женщиной было сложней всего.

Он делает шаг назад, но не сдаётся.

— Тогда просто скажи. Она моя?

— Мы поговорим. Но не сейчас и не здесь. Не при Лере.

— Да. Конечно. Всё потом. Не сейчас. Пять лет недостаточно для того, чтобы ты придумала вразумительное объяснение. А вот пять лет и один день — да.

— Не ёрничай, Демид. Уходи лучше.

Он разворачивается, широким шагом идёт к выходу, но у самой двери оборачивается.

— И всё же, Марин… — Смотрит куда-то сквозь меня. — Если она моя… Почему ты не сказала мне?

Я молчу, потому что знаю — отвечу, и мы всё равно вернёмся к тому, о чём пока не готовы говорить вслух.

Глядя в моё лицо — полное боли, усталости, — он кивает сам себе и уходит.

* * *

Лера укладывается с трудом. Крутится под одеялом, просит прочесть ещё одну сказку, потом попить воды, потом спеть колыбельную, заменить плюшевого медведя на слона, снова воды, в туалет.

Я читаю ей «Волшебник изумрудного города». Голос мой садится. Кажется, я не так много слов сегодня вечером сказала, но каждое слово из диалога с Демидом было отравлено токсином. И теперь звуки выходят из меня, словно продираясь через колючую проволоку.

— Мам, — шепчет Лера, носиком уткнувшись мне в плечо. — А этот дядя… Он точно не злой?

— Нет, солнышко, — так же шепчу в ответ. — Он просто… Растерянный.

— А почему?

Задумываюсь.

Потому что он не ценил то, что имел. Потому что вдруг увидел то, к чему готов не был.

— Он потерял кое-что очень важное. А теперь не знает, как это вернуть.

— Что — важное?

— Часть своего сердца.

Лера молчит несколько секунд, со всей своей детской серьёзностью обдумывая ответ.

— Если он потерял сердце, значит он — дровосек. Как их сказки.

Улыбаюсь грустно и нежно.

— Он скорее страшила в поисках мозгов, котёнок.

Лера фыркает, хихикает сквозь зевок. Накрываю её одеялом, целую в макушку и лежу рядом ещё несколько минут, пока дыхание её не становится ровным и спокойным.

Ухожу в гостиную. Чувствую, как опадает с меня защита. Будто я дожила до момента, когда уже можно рухнуть, и больше не держать спину прямой.

Сажусь на диван, обнимаю колени. Я так давно не позволяла себе была маленькой девочкой. Всё время приходилось быть взрослой. И сильной. И правильной.

А теперь он здесь.

Тот, с кем у меня случилась и любовь, и война.

Тот, кто мог бы стать отцом, но не стал.

Тот, кто исчез, и вдруг решил вернуться.

Не знаю, как правильно на это реагировать. Не знаю, кто я рядом с ним. Женщина, что всё ещё держит нож за спиной?

Мне страшно.

Страшно, что я как глупая тетеря, как дура наивная, как та самая тряпка, всё ещё что-то чувствую. И эти неуместные чувства — словно