Людмила Толмачева - Мужские сны

В пятницу она сидела в кабинете с пресс-секретарем и обсуждала свою будущую речь на открытии музея. Вдруг вошла Мара и, растерянно улыбаясь, сказала:

– Извините, Татьяна Михайловна, снизу охрана позвонила. Там странный посетитель к вам рвется.

– Какой посетитель?

– Говорит, – Мара хихикнула, – что он ваш муж.

– Муж? Что за бред? Какой номер на вахте?

– 11-119.

– Спасибо, идите. Я сама разберусь. Мара, еще раз прыснув, вышла. Татьяна набрала вахту:

– Скажите, как представился посетитель?

– Андрей Ермилов.

– Что? Он все еще там?

– Да. Вот он.

– Дайте ему, пожалуйста, трубку.

– Татьяна Михайловна! – услышала она почему-то веселый голос Андрея. – Мне срочно надо обговорить с вами вопрос о реставрации Благовещенского храма. Выпишите мне пропуск.

– Хорошо. Секретарь сейчас спустится.

– С небес? – спросил Андрей. «Да он пьян!» – догадалась Татьяна, но не стала менять решения.

Мара сбегала вниз и поднялась на лифте уже в компании Андрея. Они с шумом вошли в приемную. Андрей напропалую смешил симпатичную Мару, а та хохотала, прикрывая рот ладошкой, чтобы приглушить неприлично громкий смех. Татьяна, замерев с карандашом в руке, вслушивалась в звуки, доносившиеся из приемной. Она отпустила пресс-секретаря и кивнула Маре, которая просунула румяное личико в дверь и игриво спросила, можно ли пускать посетителя.

– Привет! – сказал Андрей, закрыв за собой дверь и остановившись у порога.

Он обвел шальными глазами огромный Татьянин кабинет, криво усмехнулся, затем не очень твердой походкой приблизился к стене, где висела картина Бежко, привезенная накануне Солодовниковым.

– А я не поверил Илюхе! Он всем по большому секрету растрепал, что впарил за большие бабки свои «Мужские сны». Хм! Он их в пьяном угаре намалевал, еще пять лет назад. Ха-ха-ха! Представляешь, на унитазе! Ха-ха-ха! У него как раз унитаз сменили, а старый долго на дороге стоял, мешал пройти. Илюха его на стол и поставил. А на него – холст, валявшийся с доисторических времен.

– Ты только за этим пришел? – сдерживая ярость, холодно спросила Татьяна.

– У тебя что с Солодовниковым? Очередная любовь? – зло щурясь, спросил он.

– А тебя это напрягает?

– Сука!

– Сейчас же убирайся отсюда, подонок! Или…

– Что? Позовешь своих волкодавов?

– Где ты так нажрался?

– М-мы с Бежко его шедевр обмыли. Не пропадать же таким деньгам. Вот вмазали по двести коньячку. Не каждый день такая удача выпадает. – Он огляделся, взмахнул рукой: – А ты неплохо устроилась. Мебель хай-тек, занавесочки весьма концептуальные…

Татьяна одновременно и любила, и ненавидела его. Она бы с удовольствием устроила ему сцену, с криками, ругательствами, обвинениями. Но женская мудрость все же пришла на помощь. Агрессивно-вызывающий тон она сменила на мягкий, почти материнский.

– Андрей, пойдем на улицу, а?

– Что это с вами, Татьяна Михайловна? – сделал он удивленную мину. – Вдруг вспомнили, что вы еще и женщина, а не только высокий чин?

– Андрей, я прошу тебя.

– Только вместе с этой мазней, – показал он на картину.

– Пусть она висит. Мне нравится. Напоминает космос.

– Ха! Космос мужских снов, то бишь поллюций и оргазмов.

– Дурак.

– От такой и слышу. Да что ты понимаешь в мужских снах, сухарь в юбке?

– Так объясни.

– Это необъяснимо. И не для женского ушка.

– Надо же! «Ушка»!

– А что? Не уха же. Это у осла ухо, а у женщины – ушко.

– И ножка?

– Да, ножка.

– А я эту самую ножку вижу на этой картине.

– Да? Удивительно! Ну-ка, ну-ка?

Он подошел к картине вплотную и, слегка покачиваясь, стал изучать ее, очевидно, в поисках женской ножки. Татьяна чувствовала, что сейчас расхохочется. Она с трудом сдержалась, подошла к Андрею и пальцем показала на пятно, напоминающее ножку.

– А-а! И в самом деле. Интересно, с какой бабы, извиняюсь, натурщицы он ее писал?

– На унитазе?

– Почему?

– Ну писал-то на унитазе?

– Писал или писал? – Во втором слове он сделал ударение на первый слог.

– Андрей, прекрати балаган!

– Хм. Ты переняла мои словечки. Значит, я тебе не до конца опротивел. Хотя, собственно, почему я должен тебе опротиветь, а? За что ты так жестоко обошлась со мной, Таня?

– Пойдем в сквер, поговорим по душам. Я отвечу тебе на этот вопрос.

– Пойдем. А вот если бы я написал «Мужские сны», там была бы… Тьфу! Что за «тамбыламбы»? Короче, в мои сны попрошу только вас, Татьяна Михаллна! И ваши ножки, и ваши ушки… Поняли?

– Поняла. Пойдем.

Напрасно она подошла к нему так близко. Он сгреб ее в охапку с такой силой, что хрустнули косточки, и начал целовать.

Именно в этот момент Маре приспичило заглянуть в кабинет. Надо бы ее отучить от этой привычки, заглядывать в кабинет. Можно ведь в конце концов постучать, если не хватает ума нажать кнопку. Татьяна вырвалась из объятий, а Мара не нашла ничего лучшего, как ойкнуть и прикрыть дверь, и только потом постучала.

– Татьяна Михайловна, – сказала пунцовая от смущения Мара. – Вас приглашает Петр Гаврилович.

– Кхм! По какому вопросу?

– По Дню города.

– Хорошо.

Татьяна поправила прическу, одернула блузку, взяла со стола зеленую папку.

– Ты подожди меня в сквере напротив, я постараюсь быстро, – не глядя на Андрея, попросила Татьяна. – Пойдем, я провожу тебя.

Они сидели на скамейке в тени акаций и молчали. Татьяна вдруг подумала, что вот так она может просидеть с ним хоть весь день. Он, кажется, протрезвел и теперь чувствовал себя не так уверенно, как в кабинете.

– Таня, я в принципе знаю, на что ты обиделась. Из-за Оксаны? Но между нами ничего не было. Я имею в виду – снова. Она лишь позировала мне, и все. Хотя я тебя понимаю. Мне не надо было…

– Не будем об этом. Это уже прошло. Я даже измену простила бы тебе и побежала за тобой без оглядки куда угодно. Вот что ты сделал со мной, Ермилов!

– Но я не виноват.

– А я не виню тебя. Просто так сложилось. Рассудок здесь бессилен. Кто-то сверху, Бог, должно быть, водит нас по дорожкам судьбы, сталкивает, заставляет страдать и любить. Я никогда не переставала тебя любить. Никогда. Но я должна признаться тебе…

– Ты о Солодовникове?

– Да.

– Не надо. Я уже догадался. Такие дорогие и глупые подарки делают лишь обезумевшие от любви мужики. Вот я и напился с горя, а потом пошел на разборки. Эх, Таня, Таня! Зачем ты это сделала?

Он вдруг резко встал и, не оглядываясь, пошел прочь. Она смотрела ему вслед с горечью и мукой запоздалого раскаяния.