Вера Ветковская - Любовь под облаками

— Простите, вы не могли бы мне подыскать другое место?

Галя удивилась. Рядом с писателем сидел приятного вида американец, который еще на телетрапе поприветствовал ее на английском с американским акцентом. По виду — молодой профессор в темных очках, высокий, стройный, с прической-ежиком, которую, по ее наблюдениям, носили молодые американские ученые, в отличном темно-сером джемпере... Соседство вполне приятное, но Галя почувствовала, что Р. имеет претензии именно к этому симпатичному американцу.

— К сожалению, все места заняты, — мягко сказала она.

Р. вздохнул и позволил Гале пристегнуть себя.

— Please, help me[2], — обратился к ней американец, беспомощно вертя в руках привязные ремни.

Галя заметила, что писателя передернуло. Он отвернулся к иллюминатору, вместо того чтобы пожирать глазами заканчивающую информацию Женечку Голубеву, и уставился взглядом в предзакатные облака.

Самолет поднялся в воздух. С самого начала полета Галя почувствовала, что в этом рейсе будут какие-то незадачи. Ну, во-первых, этот Р., ерзавший в своем кресле. Во-вторых, подвыпившая шведка, попытавшаяся в проходе раздеться догола, — бригаде едва удалось предотвратить сеанс стриптиза и утихомирить скандинавку... В-третьих, Галю стал терзать американец.

Случались в полетах такие — выберут себе в жертву кого-нибудь из бригады и как начнут терроризировать бедную женщину! Сейчас Галя напрасно надеялась на Женюру, умевшую укрощать самых капризных пассажиров. Профессор хотел ее, Галю, и только ее. Видимо, он прочитал на ее лице следы образованности. Он и не думал кокетничать с Галей, не делал ей комплименты на своем американском-английском, не улыбался ей, не отпускал остроты, не таращил на нее глаза, пардон, очки — но требовал к себе повышенного внимания.

Не успели они подняться в воздух, как на коленях иностранца появился журнал с кроссвордом, который он с азартом принялся разгадывать.

Сначала он спросил у Гали фамилию автора романа «Жерминаль».

— Золя, — удивляясь невежеству «профессора», сказала Галя.

Писатель Р. раскрыл рот, очевидно для какой-то колкости, но сдержал себя и снова отвернулся.

Галя увидела, как американец печатными русскими буквами вывел в клетках:

— Зола.

— Золя, — поправила Галя.

— Сенк ю, — поблагодарил американец.

«Не лингвист», — подумала Галя.

Через пару минут американец вновь потребовал Галю к себе. На этот раз его интересовал яд, которым Клавдий отравил отца Гамлета.

— Цикута, — предположила Галя.

— Сенк ю, — молвил американец.

Не успела Галя отойти, как он справился у нее о русском художнике, авторе «Утра в сосновом бору».

— Шишкин, — терпеливо ответила Галя.

Американец одобрил ее осведомленность в области живописи, оттопырив большой палец, а Галя подумала: «Не искусствовед».

Через десять минут «профессор» выяснял у нее, кого следует считать «отцом истории».

— Геродота, — произнесла Галя, решив про себя: «Не историк».

Затем «профессору» потребовался синоним «собачьей будки».

— Конура, — отозвалась Галя, вообще не зная, что думать.

— Что есть конура? — на скверном русском спросил «профессор» осклабившись.

— Домик для песика, — пояснила Галя, метнув взгляд в сторону Р., которого уже заметно тошнило от соседа.

— Что есть песик? — настаивал «профессор».

— Собака, — сказала Галя, — гав-гав.

— Доге коньюра? — переспросил американец.

— Доге конура.

— Совьет раите? — снова спросил американец. Галя хотела сказать, что «совьет раите», то есть советский писатель, сидит рядом с ним и что о советском писателе не худо бы справиться у самого советского писателя, но, увидев перекосившееся от злобы лицо Р., взглянула через плечо «профессора» и сказала:

— Трифонов.

Затем американец поинтересовался народом в Бразилии, пустыней Индии, государством в Северной Африке, фамилией конструктора батискафа, о которой Гале пришлось справиться у других пассажиров, римским философом...

— Братья Гракхи, — проходя мимо с тоником со льдом, — пошутила Женечка.

— О, тут не есть братья... тут есть одьин человек...

— Может, Светоний?

— Сенека, — подсказала Женя, ослепительно улыбаясь.

На кухне Галя пожаловалась Женечке:

— Этот американец меня забодал! Что я ему, энциклопедия, что ли?

— Он неровно к тебе дышит, черт побери, — изрекла Женя.

— Когда есть ты, кто может быть неравнодушен ко мне? — засмеялась Галя.

— Уверяю тебя, — стояла на своем Женя. — Боюсь, в Люксембурге он купит журнал с новой головоломкой... Это у него такой способ ухаживания... В Гаване сделает тебе предложение, помяни мое слово!

— С ума сошла, — усмехнулась Галя. — Тебе всюду мерещатся предложения руки и...

Она осеклась.

Шторки, скрывавшие кухонный отсек, открылись, и она увидела американца.

— Есть проблемы? — со смехом в голосе поинтересовалась Женя.

— Есть проблемы, — на чистом русском языке ответил «профессор». — Никак не могу отгадать имя девушки, которую никогда нельзя застать дома, которая летает на самолетах «Аэрофлота» и имеет прелестную дочь по имени Люба...

Американец снял очки.

— Федор? — ахнула Галя. — Боже мой! Федор!

— Сколько зьим, сколько льет, как говорит хороший русский поговорок, — произнес Федор Ступишин.

Женя прыснула.

— Говорила же я тебе... — начала она.

— Что вы, красавица, говорили этой замечательной девушке? — осведомился Федор.

— Говорила, что нас ждет какая-то головоломка, — нашлась Женя.

— Вы очень проницательны, — похвалил ее Федор.

Женя смутилась.

— Ладно, извините, мне надо к пассажирам... Галя, закрой задвижку, — уходя, шепнула она Гале.

— Федя! — Галя повисла у него на шее. — Как я рада! Ты вылез из телевизора?

— Я смекнул, что тебя можно поймать только на работе, — объяснил Федор. — Ну, здравствуй, дорогая моя!..

...За разговором Галя и не заметила, как пролетело время. И разговор был какой-то странный: вспоминали прошлое — мечты, надежды... Как будто еще ни разу в жизни ни ей, ни Федору не приходилось взглянуть на себя со стороны, вспомнить, какими они были в юности.

— У тебя появились седые волосы. — Галя осторожно коснулась рукой шевелюры Федора.

— Это я интересничаю, — хмыкнул Федор, и в этом ответе она узнала его, прежнего. — Жизнь-то была не пыльная, надо признаться... Помнишь, как я мечтал когда-то о больших потрясениях, глобальных переменах, об испытании на прочность? И вот оказалось, самое большое испытание — проживать жизнь день за днем и все время надеясь на то, что завтра будет лучше, чем вчера.