Терри Макмиллан - Дела житейские

Проработав пару недель, я заметил кое-что странное. Из шестнадцати черных работяг, начинавших вместе со мной на стройке, осталось, дай Бог, четверо. Мне ужасно хотелось понять, что происходит, и как-то я подошел к Джуни, одному из наших, и спросил его.

— Не по тому адресу обратился, парень. Знаю только одно: что я еще здесь, а в пятницу выдают денежки.

Придя домой, я решил позвонить Кендриксу и разузнать обо всем у него.

— Они не работали.

— Как это понять, что они не работали?

— Прораб сказал, что они не справлялись с работой, и он их отослал.

— И ты в это поверил?

— Послушай, Фрэнки, если человек говорит мне, что они не справлялись с работой, могу ли я возразить?

— Нет, — ответил я и повесил трубку.

В день зарплаты появился Кендрикс.

— Ты пытался вернуть их, старина? — спросил я.

— Нет. Я пытаюсь заполнить дырки.

Дырок, видно, не было, поскольку Кендрикс удалился с туго набитым коричневым конвертом.

17

Убеждена, что мы совершаем ошибку.

Фрэнклин действительно ляпнул Винни, что мы выметаемся из квартиры к 1 апреля, то есть как раз к тому дню, когда кончается контракт. Кому пришлось облазить всю округу в поисках подходящего места, если Фрэнклину, видите ли, некогда? Мне, конечно. За прошедшие три с половиной недели он не только вступил в союз, но развил такую кипучую деятельность, что диву даешься. Не мне, разумеется, плакаться. Таким энергичным и решительным я его никогда не видала. Но меня дрожь пробирает: вдруг он опять вылетит с работы? Что будет тогда? До сих пор я почему-то считала, что как только Фрэнклин вступит наконец в профсоюз, всем нашим бедам придет конец. Только теперь до меня дошло, что это, увы, далеко не так. Профсоюз дает медицинскую страховку и отчисления в пенсионный фонд. А с работы Фрэнклина могут вышвырнуть сейчас так же, как и раньше.

Но за это время я облюбовала местечко на Боуэрум-Хилл. Двухэтажный кирпичный дом с двумя ванными, слава Богу, всего за 750 долларов в месяц.

— Вот и возьмем его, — обрадовался Фрэнклин. Он даже не собирался его смотреть. — У тебя хороший вкус, не сомневаюсь, это то, что надо.

Наш новый домовладелец, толстый седовласый еврей, даже не взглянул на наши документы. Его впечатлило, что я кончила колледж и учительствую. В тот же день я вручила ему чек на пятнадцать сотен. Фрэнклин с важным видом выложил тысячу, но я скрепя сердце взяла только свои двести пятьдесят студийных. В глубине души я начала сомневаться, что созрела для пения: слишком много неожиданностей и разных препятствий. В общем, поживем — увидим.

— А что за работа у вашего мужа? — спросил Сол, когда я подписывала свою часть договора.

— Он мне не муж, а работает он строителем.

Густые брови Сола полезли вверх, а мне захотелось сказать ему, что нынче восьмидесятые, значит, нечего удивляться.

За день до того, как мы должны были въехать, Сол наконец увидел Фрэнклина.

— Вы похожи на футболиста, — начал Сол.

— В жизни не играл в футбол, — ответил Фрэнклин, подписывая договор.

— Бейсбол?

— Смотрю по телеку.

— Бардаков не будет?

— Чего?

— Да ничего. Это я так. Вечеринки время от времени — ради Бога.

Фрэнклин хлопнул дверью. Сол стоял на крыльце, мусоля сигару и постукивая тростью по ступеньке.

Наверху он пробурчал:

— Одно могу сказать: этот парень мне не по душе.

Мы накупили уйму всяких чистящих и дезинфицирующих средств. Я сказала Фрэнклину, что не могу класть продукты в холодильник и посуду в шкафы, пока не отдраю все собственноручно. Сол клялся, что тараканов и в помине нет, но меня не проведешь. Это Нью-Йорк, дорогие мои. И в самом деле, едва открыв дверцы шкафов, я увидела тараканьи яйца.

Больше всего ненавижу мыть плиту и холодильник. Фрэнклин взял это на себя. Ну как можно не любить такого человека! А я принялась за шкафы и ванную. Сначала я, правда, решила сбегать в магазин и купить что-нибудь поесть, так как проголодалась. Когда я вернулась, все из холодильника было свалено в раковину, а Фрэнклин, развалившись на подоконнике, подпевал Майклу Джексону „Билли Джин". Его ящик ревел так, что стены дрожали.

Я обрызгала спреем полки шкафчика для лекарств и кафельные плитки в ванной комнате, потом присела и съела сэндвич. От сочетания „Кометы", „Фантастики" и аммония голова у меня закружилась, и я ретировалась в гостиную. Лучше, однако, мне не стало. Этот антитараканий спрей и какая-то гадость, которой Фрэнклин чистил холодильник, довели меня до удушья, и я поняла, что надо поскорее мотать отсюда.

— Фрэнклин, я выйду на несколько минут. У нас тут такая вонь от всей этой гадости, что мне аж тошно стало.

— Вали, вали, бэби. Я и сам боюсь потерять сознание.

Он открыл окна, но мне не терпелось выкатиться. Я спустилась вниз и села на ступеньки. Голова кружилась, однако от прохладного ветерка мне сразу стало лучше, и минут через десять — пятнадцать я совсем пришла в себя и отправилась назад. Теперь по ящику гремела „Беби, подойди ко мне", и Фрэнклин надрывался, вторя Патти Остин и Джеймсу Инграму. Скоро меня опять затошнило.

— Фрэнклин, что-то мне здесь не по себе.

Он убавил звук и спросил:

— Ты что-то сказала?

— Я говорю, что эта вонь совсем меня доконала.

— Да, запашок тот еще. Вот что, я все могу доделать один. Пока есть музыка, я могу чистить хоть целый день. А ты лучше отправляйся на старую квартиру и сложи все, что осталось.

Ему не пришлось меня уговаривать.

Недели две мы приводили дом в порядок; наконец расставили все по своим местам и начали обживаться.

Фрэнклин смотрел „60 минут", я готовила обед, отлично себя чувствовала и пела „Сладкие грезы" группы „Эуритмикс". Вдруг в глаза мне бросился календарь Сьерра Клаб с видом саванны. На меня двигалось стадо слонов, тут меня как обухом по голове ударило: где мои месячные?

— Ничего себе, — пробормотала я.

— Что случилось, бэби? — спросил Фрэнклин из гостиной. Он что-то измерял для стенки, которую задумал сделать.

— Да нет, ничего, — отозвалась я, заглянув в месяц март. Три львенка, отпихивая друг друга, тянулись к соскам огромной львицы. Но это же невозможно! — думала я. Как всегда, я очертила кружком свой день — по моим подсчетам двадцать восьмой. Перевернув страницу с мартом, я вернулась в апрель и уставилась на сегодняшнее число — одиннадцатое. И тут я вспомнила ту ночь, когда пришла от Марии и впала в такой раж, что и не вспомнила о своем колпачке. Какая дура! Ну какая же я дура!

— Что это ты так внимательно изучаешь апрель? — Фрэнклин незаметно подошел ко мне.