Авраам Иехошуа - Любовник

— Не знаю, кто положил… Может быть, мама…

Она начала вынимать овощи, рассматривает яйца на свет у окна.

— Прекрасно. Яйца хорошие. Ну-ка вытащи все, чтобы проветрить. Скажи маме большое спасибо, но чтобы в следующий раз она не клала еду вместе с одеждой, а то потом у тебя в карманах заведутся тараканы… Мин фин саркат эль-пиджама?..[41] Полотенце не нужно, брось его в грязное белье… одежду проверю потом. Пойди пока помойся. Ты слышишь… ялла, а то вода остынет. Я включила бойлер еще утром, когда узнала, что ты должен прийти. Пусть помоется до еды, нехорошо мыться в ванне, когда желудок полон. Но ты не очень-то пачкай там. Это тебе не гостиница, и я не собираюсь убирать три раза в день. Я приготовила ему отдельную комнату, шкаф… все для него. Здесь ты будешь спать один, без ослов, коз и кур, — добавила она по-арабски.

И она втолкнула оторопевшего Наима в ванную. Он уже привык, бедняга, что каждый раз, как попадает в еврейский дом, его сразу же отправляют мыться. Меня она усадила в большой комнате и сейчас же принесла тарелки с пирожками, арахисом и миндалем, сварила кофе и подала мне.

— Не утруждайте себя.

— Не выбрасывать же все. Я уже потрудилась.

Кофе был отличный, и она очаровала меня своей живостью и мягкой улыбкой. Я рассказал ей о своем плане ездить ночью по дорогам, буксировать машины и пытаться найти Габриэля. Я сказал ей, что она, конечно, может воспользоваться помощью Наима. Пусть помогает убирать, ходит на рынок, починит что нужно.

— Он хороший мальчик, — сказал я ей, — вы сами убедитесь.

— Когда они еще маленькие — может быть, а потом глядишь — «фаттах»…[42]

Я засмеялся.

Она надела очки для чтения, взяла груду газет, там были в основном «Маарив» и «Едиот ахронот» за последние две недели, и с увлечением стала копаться в них, наконец сняла очки и обратилась ко мне с вопросом:

— Не поможешь ли мне?

— Пожалуйста.

— Скажи мне, что такое Киссинджер?

— Что???

— Что это? Кто это? До того, как я лишилась памяти, я ничего о нем не слышала. Теперь, когда память вернулась ко мне, все газеты только о нем и пишут. Почему?

Я рассказал.

— Еврей? — удивилась она, не поверила. — Не может быть! Наверно, выкрест… как это ему разрешили? Что ты по этому поводу думаешь? И не стыдно ему доставлять нам такие беды!

— Ничего страшного… — попытался я успокоить ее.

— Как это «ничего страшного»? — запротестовала она. — Почитай, что пишут о нем в газетах. Надо бы поговорить с его отцом…

Наим вышел из ванной, хмуро смотрит на нас.

— Что это? Так быстро? Погладил водичку. Подойди-ка сюда… посмотрим, как ты помылся… а за ушами, они что, не твои? В следующий раз я сама тебя отмою. Не удивляйся, я мыла мальчиков и побольше тебя… а теперь садись кушать… — все это сказала она ему по-арабски.

Жизни в ней было с избытком. Всем интересовалась — газетами и политикой, допытывалась о политических деятелях и партиях. Очень жалеет, что пропустила выборы, ни разу еще не пропускала. Даже и потеряв память, она бы знала, за кого голосовать.

— За кого бы вы голосовали? — спросил я с улыбкой.

— Во всяком случае, не за коммунистов… может быть, за эту шармуту[43]… как ее зовут? Ну эта, которая защищает женщин… а может быть, за кого-нибудь другого… Но это ведь следует всегда хранить в тайне, верно?

И она слегка подмигнула мне.

Наим сидит молча. Ест пирожки и пьет кофе. Я уже обратил внимание на его внутреннее спокойствие, на его необычайную способность приспособляться к новому окружению. Смотрит на нее настороженно, но молчит, берет газету, лежащую перед ним, и начинает просматривать с серьезным видом, пытаясь не обращать на нас внимания.

Она посмотрела на него с удивлением, шепчет мне:

— Что? Он читает на иврите или только притворяется?

— Он прекрасно знает иврит… закончил школу… читает наизусть стихи Бялика…

Она разозлилась.

— Для чего ему Бялик? Что он с ним будет делать? Ох! Мы совсем сводим с ума наших арабов… еще перестанут работать и начнут писать стихи… Но если уж он читает, пусть почитает мне немного вслух… Глаза у меня устают очень быстро. А в газетах много интересного…

Она взяла у него газету, перелистала и протянула ему обратно.

— Оставь-ка пока картинки. Почитай мне статью Розенблюма на первой странице. Он большой негодяй, но правду знает.

Я встал с места, очарованный ею.

— Видишь, Наим, у тебя здесь будет интересная работа…

Но он даже не улыбнулся.

— Ты уже уходишь? — Она была недовольна, ей не хотелось расставаться. — Который час? Выпей еще что-нибудь… может, поужинаешь?..

Твоя жена, наверно, еще ничего не сварила… Когда уложить его спать?.. Я снова засмеялся.

— Он сам пойдет спать. Ему скоро пятнадцать лет… сам о себе позаботится…

— Но все-таки. Этой ночью ты придешь за ним?

— Может быть…

Вдруг она ухватилась за меня, силы оставили ее, по щекам текут слезы.

— Я бы поехала с вами искать его… Как хорошо с твоей стороны, что ты заботишься обо мне, что не оставляешь меня одну, как все другие…

Я положил руку ей на плечо, от нее исходил запах детского мыла.

А Наим развалился в кресле, не обращает на нас внимания, пьет свой кофе, переворачивает страницы газеты одну за другой.

Наим

Я сказал папе и маме:

— Он снова берет меня, хозяин гаража. Я буду жить у одной старухи, потому что я нужен ему по ночам для особой работы, а надолго ли, сам не знаю.

— Снова у него котел дома испортился? — спросила мама, потому что и им я сказал, что в тот вечер помогал ему чинить котел в доме, не рассказывать же, как я забирался в квартиру старухи, хотя она и оказалась дома.

— Нет, на этот раз он решил заняться буксировкой машин, застрявших на дороге, наверно, хочет ловить клиентов в тот момент, когда у них безвыходное положение, сразу после аварии. Может, собирается расширять свой гараж. А я буду помогать ему с инструментами и вообще.

Они пришли в восторг от этой идеи, были очень горды, и папа сказал:

— Видишь, Наим, а ты хотел продолжать учиться в школе, только время бы потерял. А здесь не прошло и пяти месяцев, как он уже не может обойтись без тебя.

— Он прекрасно может без меня обойтись, просто выбрал меня.

Отец тут же пошел к тете Айше и принес от нее большой старый чемодан, а мама стала складывать в чемодан одежду, все собрала, словно я никогда больше не вернусь. Но сколько у меня вещей? Не так уж много, набралось на треть чемодана, не больше. Папа посмотрел на них и позвал маму, они зашли в комнату, когда-то принадлежавшую Аднану, пошептались немного, а потом позвали меня. Я вошел и увидел на кровати вещи Аднана, они велели мне раздеться, и я разделся, а они стали примерять на меня его одежду — рубашки, брюки, свитера. Мама булавками отмечает, где надо подкоротить, а папа смотрит на меня со слезами на глазах, всхлипывает: «Аднан, Аднан», а мама сразу же: «Может быть, не надо?», но он сказал: «Нет, кому мы отдадим его одежду — Службе безопасности?» Положили в чемодан и вещи Аднана, дали мне его зимнюю куртку, которая раньше принадлежала Фаизу, но даже и теперь он был почти наполовину пуст. Тогда мама вышла в огород и нарвала перцев, баклажанов и чесноку, а сверху положила яйца: