Елена Искра - В глубине стекла

— А Олег уехал, — ответил женский голос. — Кто его спрашивает? Ему что-то передать?

Про собрание у директора, после которого Олег уволился, знали все. Но разговоры велись глухо, с оглядкой. Ольга узнала о происшедшем почти сразу.

После уроков она устроилась в учительской выставлять отметки за контрольную. Брать кипу журналов к себе в кабинет не хотелось, и она, сидя за столиком в уголке, переносила отметки из тетрадей в клетки журнальных страниц. Морщилась, когда попадалась двойка, и старалась нарисовать её поменьше, понезаметнее, зато с улыбкою, старательно выводила большие, крупные пятёрки, словно не детям их ставила, а самой себе.

Дверь распахнулась, в учительскую влетела Светка и с размаху метнула журнал в нужную ячейку.

— Ну, козлы! Оль, как я тебе сочувствую!

После того как уволился Володька, Светка сильно изменилась, бывшая пышечка-хохотушка стала какой-то дёрганой, злой, легко срывалась на крик. С Ольгой у них дружбы не было, но прошлые встречи у Олега в квартире словно протянули между ними невидимую ниточку. Впрочем, Светка больше предпочитала общаться с Татьяной, а не с Ольгой.

— Кто козлы? — Ольга оторвалась от работы и с улыбкой посмотрела на раскрасневшуюся от возбуждения Светку. «Вот странно, — подумала она, — одних хочется только по имени-отчеству называть, а других… Вот Светка, она и есть Светка». — Почему ты мне сочувствуешь?

— Мужики — козлы! Нет, мало ему тебя, он ещё малолеток тискает!

— Кто тискает? — продолжала недоумевать Ольга.

— Постой, ты что, ничего не знаешь? Ну ты даёшь! — Светка от возбуждения забегала по пустой учительской. — Ну козёл! Что Вовка, что он… С тобой спит, а с этой у него любовь, понимаешь!

— Стой! — Ольга вскочила и, схватив Светку за руку, с неожиданной силой дёрнула на себя, заставив ту поморщиться и остановиться. — Стой! Ничего не понимаю! Рассказывай толком!

Светка обалдело захлопала глазами.

— Ну это… Олег твой… Мне Татьяна сейчас рассказывала, их Тамара собирала. Представляешь, у него с ученицей, с десятиклассницей, это, ну любовь-морковь, в общем.

— С какой десятиклассницей? У кого? — Ольга продолжала крепко сжимать Светкину руку.

— У кого, у кого? Да у Олега, у кого же! Да пусти ты руку, больно! — Светка, поморщившись, выдернула свою руку из сведённых пальцев Ольги и даже потёрла запястье. — Больно же! А десятиклассница, не помню точно, Малышова, Малышкина? А! Малышева!

— Какая «любовь-морковь»? Что ты мелешь? — почти кричала Ольга, чувствуя, как часто-часто бьётся её сердце.

— Какая, какая? Обнакновенная! — специально исковеркала слово Светка. — Вот такая, самая обнакновенная. Их в пятницу, ну когда концерт был, за сценой застукали. Целовались они там, а может, и ещё что…

— Неправда!

— Правда! Правда! Татьяну спроси! Да он и сам сознался: «Может, это любовь…» — говорит.

— Где говорит?

— У Тамары собрание сегодня было. А ты не знаешь?! Что же он тебе ничего не сказал? Стыдно, наверное. Там, на собрании, Олега и разбирали. А он возьми и заяви, что он и с тобой, и десятиклассницей этой…

— Он что, и обо мне говорил?

— Ага, хотя его, вроде, о тебе никто не спрашивал.

— Неправда! — Ольга, широко распахнув глаза, смотрела на Светку. — Неправда!

— Не хочешь, не верь. Поди, Татьяну спроси, она сама там была.

Бросив всё как есть, Ольга рванулась в кабинет к Татьяне. Та ещё не ушла, но уже надела сапоги и накидывала дублёнку.

— Таня, это правда? — спросила Ольга с порога, словно камень швырнула, а сама жадно вглядывалась в лицо Татьяны, стараясь уловить хоть что-то, благодаря чему можно будет не верить во всё, что она услыхала и ещё услышит.

— Что? — Татьяна удивлённо вскинула брови, но глаза смотрели без удивления, словно Ольгу она ждала, да и вопрос её тоже. — Что правда?

— Про Олега… Таня, я тебя очень прошу, расскажи всё толком, мне очень нужно.

— Ну-у-у-у.

— Таня, я тебя прошу, не надо. Что там случилось?

— Да где?

— На концерте… И сегодня.

— Что случилось, что случилось? — Татьяна, не снимая дублёнки, села за стол. — В пятницу, во время концерта, я за сцену пошла. Концерт уже заканчивался, последний номер начался, тот, что Олег готовил, вот я и думала покурить там втихаря. Захожу. Батюшки! Твой Олег зажал в углу девчонку из десятого и целуются они, да так, что даже меня не заметили. Нацеловались, и девица на сцену побежала, а Олег меня увидал, замялся, буркнул что-то невразумительное и ушёл. Я бы, может, и не сказала ничего, всяко бывает, а уж учитель с ученицей… Бог с ними, пускай жизни радуются, если по обоюдному согласию… Вот, но в понедельник меня Тамара вызывает, начинает про платные занятия… «Я, говорит, не против, чтобы учителя подработали, да и детям польза, вот только Олег Дмитриевич говорит, что вы на эти занятия своих учеников ходить, ну прямо принуждаете». «Кому говорит? — спрашиваю. — Вам?» «Не мне лично, но многим, многим», — отвечает. «Что вы, — говорю ей, — у меня ходят только те, кому это нужно, кто сам хочет». И такое меня зло взяло на него: «Тоже, — думаю, — борец за нравственность… Тебе, вон, голову крутит… Ладно, ладно, об этом все давно знают, уже и сплетничать неинтересно стало. Вот и тебе, говорю, голову крутит, и других не пропускает, и ещё мораль нам начитывает… Вот я Тамаре про случай в пятницу и выложила. «Чем, — говорю, — другим морали читать, ему бы сначала на себя посмотреть». Она разволновалась, разохалась: «Как же так! Как он может! Не дай Бог, это всё выплывет! А родители! Это же — скандал! Надо с ним поговорить, образумить!» Вызвала его сегодня к себе после уроков, там ещё несколько человек было… Стали его расспрашивать, стыдить… А он и не отрицал ничего. Ещё и о тебе сказал зачем-то, хотя его никто и не спрашивал. Говорит: «Это моё личное дело…» Ему объясняют, что нельзя так, а он: «Может это — любовь!» В общем, слушать не стал, психанул и ушёл.

— Его что, увольняют?

— Нет, об этом речи не было, если только он сам… Постой, он что, не говорил тебе ничего?

— Нет, я его сегодня не видела.

— Ну знаешь! Это, конечно, твоё личное дело, но я бы такого отношения к себе не потерпела! Когда у меня муж стал налево захаживать, я его быстренько выставила. Хотя и ребёнок маленький на руках был. И знаешь, не жалею. Лучше уж одной, чем так…

— Я не верю. Не могло у него ничего быть с той девчонкой, я бы почувствовала.

— Вот-вот, все мы такие дуры, всё не верим, пока в своей кровати чужую девку не застанем. Знаешь, ты бы его послушала: «У девочки — первая любовь!» Фу! Противно! Они слова красивые говорить — мастаки, а сами… В общем, дело твоё. Ты спросила, я — рассказала. Не веришь, нечего было спрашивать. Мне про всю эту грязь рассказывать — удовольствия никакого! А теперь мне домой пора, сын ждёт. Хочешь, других расспроси. Всё! Хватит! Пошли!