Рут Харрис - Любовь и деньги

Когда она набрала номер и услышала в трубке его голос, она вдруг решила, что он не может не догадаться, кто ему звонит, и не ошиблась.

– Я знал, что когда-нибудь ты позвонишь, – просто и, как ей показалось, радостно сказал он. – Я ждал этого и молил небо, чтобы ты позвонила.

Голос у Рассела Далена был мягкий и приятный. Конечно, он хочет видеть ее. Немедленно и как можно скорее, добавил он.

Мать напрасно сомневалась, ее опасения просто смехотворны. Рассел Дален признал ее и принял ее. Судя по его счастливому голосу, это не была простая вежливость. Все будет теперь хорошо, все будет отлично!

V. ДРУГИЕ МИРЫ

Из всех зданий на Уолл-стрите, пожалуй, самым красивым было здание фирмы «Ланком и Дален». Основатели ее Хэмилтон Ланком и Лютер Дален приобрели его в тридцатых годах за весьма сходную цену, которая в последующие годы возросла втрое. Построенный в 1873 году архитектором Хейнсом Виттиером Апторпом, беломраморный особняк с колоннами по фасаду украшал собой квартал как подлинный шедевр архитектуры.

Он был олицетворением не только прочности и надежности, но и являл собой символ престижа, денег и традиций.

На белой мраморной доске изящным шрифтом было выгравировано название фирмы. Швейцар в униформе, видимо предупрежденный о ее приходе, открыл перед Ланой дверь, пока она, не найдя кнопки звонка, все еще раздумывала перед дверью, стучать в нее или нет и услышит ли кто ее стук.

– Вы к мистеру Далену? – справился швейцар. Его красная, похожая на картофелину ирландская физиономия напомнила ей отчима. У себя в подвальной каморке он прикладывался к виски как раз в тот момент, когда Слэш Стайнер и Пит Они проникли в здание через служебный вход.

– Я – мисс Бэнтри, – волнуясь, ответила Лана. Она была так подавлена величественностью и роскошью этого здания, что почти потеряла дар речи. Перед ней был огромный холл со сверкающим мраморным полом и полированной мебелью. Она оказалась во дворце, а не в солидном деловом учреждении и снова почувствовала робость, какую уже испытала утром, когда побывала с матерью в лучшем ресторане Уилкома. Она была здесь совсем чужой, из другого мира. Но тут же невольно возникло спасительное чувство обиды и протеста.

– Мистер Дален у себя, – прервал ее мысли швейцар. – Он ждет вас в кабинете наверху.

Он жестом указал ей на широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Подхватив чемодан, еще не избавившаяся от противоречивых чувств обиды и страха, она стала подниматься по широкой лестнице. Резные полированные перила стали для нее еще одним доказательством богатства ее отца. Она бросила взгляд вниз на красивую мебель холла, вазы с цветами, камин, дорогие картины на стенах, цен и названий которых она не знала. Это изобилие означает деньги, уверенность и безопасность. Обида возрастала, и когда Лана наконец достигла площадки второго этажа, горечь сознания своей нищеты и обделенности переполнила ее до краев.

Остановившись, она увидела перед собой просторный, покрытый ковровой дорожкой коридор, а в конце его дверь. В эту минуту она открылась и навстречу Лане вышел мужчина.

Он был высок, хорошо сложен, с приятным открытым лицом. Лана сразу заметила, что у него такие же каштановые вьющиеся волосы, как у нее. Но ей все же трудно было поверить, что этот мужчина в элегантном темном костюме, с неброским, но явно дорогим галстуком имеет какое-то отношение к ней. Он богат, независим, уверен в себе.

– Лана? – вопросительно воскликнул он, хотя с первого взгляда понял, что это она.

– А вы – Рассел? – ответила она неуверенно и поставила чемодан. Еще в автобусе она решила так называть его. Не может же она говорить ему «мистер Дален», это слишком официально, а отцом она не собиралась его называть. По крайней мере, пока.

– Да, я – Рассел Дален, твой отец.

Ей показалось, что она слышит его голос откуда-то издалека и он холоден и официален. По телефону он звучал совсем иначе. Тогда она была уверена, что он обрадовался ей. Теперь же она не была уверена в этом. В его голосе вместо радости была нерешительность, а улыбка казалась сдержанной и чужой.

Рассел Дален не сомневался, что видит перед собой дочь. Однако это существо, эта девчушка с копной рыжеватых волос и дешевым чемоданом в руках, в нелепом цветастом, явно уродующем ее юную фигурку платье казалась ему чем-то случайным и инородным.

После первых слов он вдруг умолк и просто стоял и смотрел на совсем незнакомую девушку. На мгновение даже показалось, что он попал в ловушку прошлого и этой ловушкой был его собственный ребенок. Он не сделал и шага, чтобы приблизиться к ней, не протянул ей руку, не раскрыл объятий. Отец и дочь как бы застыли в пространстве и времени. Лана внезапно с горечью подумала, что он не тот отец, какого она ждала, и каким-то внутренним чутьем угадала, что и он в ней разочарован.

Неловкое молчание затянулось, и Лана сама решилась его прервать.

– Хорош отец, – насмешливо сказала она, тут же вспомнив, как он советовал матери избавиться от нее. Отставив чемодан, она приблизилась к отцу и смело посмотрела ему в глаза, словно бросала вызов: раз ты отец, ты должен любить меня.

– Я часто думал о тебе, – сказал Рассел, когда неловкость первых минут прошла и он провел ее в свой кабинет. Усевшись напротив нее, он пристально вглядывался в ее черты. Но кроме высокого лба деда Лютера Далена, ничего даленовского, пожалуй, в ней не было. Она была невысокого роста, с женственной фигурой, с ярко-голубыми материнскими глазами и темно-рыжими волосами. Платье слишком яркой расцветки, видимо купленное для этой встречи, было ей узко и портило фигуру. Расселу было стыдно признаться в том, что он испытывает неловкость за ее провинциальный вид. Он был рад, что пригласил ее в контору, где никто их не увидит.

– Я не раз подумывал навестить тебя в Уилкоме.

– Почему же ты этого не сделал? – с вызовом, резко спросила Лана, хотя прекрасно знала, почему он не решился на это. Она не желала менять тон. Злость позволила заглушить другие, неприятные чувства – чувство собственной неполноценности и разочарования в этом большом, сильном и богатом человеке, который был ее отцом.

– Дорогу туда ты ведь знаешь, не так ли?

Рассел от удивления вскинул брови. Она умна, этого у нее не отнимешь, понял он. И находчива.

– Сдаюсь, – ответил он с насмешливой улыбкой. Лана была озадачена. Почему он сказал так? Что вложил в это слово «сдаюсь»? Она еще больше насторожилась, словно почувствовала подвох. Может, он хотел сделать ей комплимент за сообразительность и находчивость? Однако Лана скорее склонна была считать это насмешкой и знаком того, что разговор окончен. Это было первым недоразумением, возникшим между ними, которых, увы, потом было немало.