Изабель Вулф - Мучения Минти Мэлоун

– О... – прошептала я, шокированная донельзя.

– Хочешь, расскажу? – спросила она. – Ты хочешь знать, кто она такая?

Я посмотрела на нее, сомневаясь, хочу ли этого.

– Да, – проговорила я тихим, бесцветным голосом. – Расскажи.

– Она из довольно богатой семьи, – сообщила Эмбер.

– Это видно по адресу, – вздохнула я, совершенно убитая, и снова взглянула на объявление: – Поместье Хайвью, Мелтон-Моубрей.

– Наследница огромного состояния. Свинофермы.

– Отлично. Повезло ей. Но откуда ты знаешь?

– Учились в одной школе.

– Понятно. – На меня вдруг нашел страх, к горлу подкатила тошнота. – Она красивая? – спросила я.

– Обычная, – расплывчато сформулировала Эмбер. – Лошадиное лицо, икры толстые, как у Хилари Клинтон, тонюсенькая верхняя губа. И ей сейчас уже тридцать восемь, она на четыре года старше меня. – Надо сказать, меня это приободрило, даже очень. И крайне удивило.

– Доминик не стал бы связываться с женщиной старше него, – заметила я. – Он сам мне говорил, что не понимает, как это некоторые мужчины берут в жены женщин на несколько лет старше. Утверждал, что это неправильно и сам он никогда бы так не сделал.

– Да, но у Вирджинии денег куры не клюют. Может, для нее он готов был сделать исключение.

– Но у него полно денег, – усомнилась я. – Вряд ли он купился на такое. Другое дело, хорошая семья, – горько признала я. – Это для него важно. Знатность, древний род и все такое. К тому же из провинции.

– Никакой у них не древний род, – отмахнулась Эмбер. – Ее и в школе дразнили выскочкой. Называли Свинаркой и Пятачком. Из грязи в князи.

– Значит, она такая же, как Доминик.

– У нее был очень визгливый голос, – вспоминала Эмбер. – Ужасно неприятный. У всей этой семейки дурной вкус. Помню, мы покатывались со смеху, когда на школьный праздник они заявились в золотом «порше».

– Кошмар!

– Еще она обожала командовать. Все время одергивала меня. Надо же, и он женится на такой особе, – подивилась Эмбер, непонимающе передернув плечами.

Женится... О боже! Это уж слишком. Я обхватила голову руками.

«Счастливого Нового года!» – пожелал почтальон, с которым я столкнулась у порога своего дома, направляясь на работу. Моя улыбка вышла мрачной. Никакой он был не счастливый, этот Новый год. Напротив, несчастный. Худшего еще не выпадало на мою долю. И опять Шерил фон Штрумпфхозен угодила пальцем в небо. «Горизонт уже проясняется», – предсказала она. Чушь собачья, Шерил! Кто бы сомневался, впереди у меня только хорошее. А как же Доминик? Разве ему «воздалось по заслугам»? Разве он заслужил счастье с другой женщиной, а тем более так скоро? Он бросил меня в день свадьбы, но это еще ничего. Гораздо хуже, что он, как ни в чем не бывало, нашел новую пассию и сделал ей предложение, а не прошло и пяти месяцев! Боль, которая только начала отступать, вернулась, набрав удвоенную силу. Рану разбередили, и она снова кровоточила.

Рабочий день я отбывала, как каторжный срок. Сдавали нервы, и я все время срывалась. Злость на Мелинду подливала масла в огонь.

– Минти-и-и, – проблеяла она умоляюще.

– Да? – буркнула я, стараясь не дышать носом: она меняла младенцу подгузник на своем рабочем столе.

– Пвоклятье! – ругнулась она. – Не подгузник, а наказание какое-то!

– У ребенка есть няня, пусть она этим и занимается, – огрызнулась я. – Причем желательно на автостоянке!

– Я ее уволила. От нее никакого пвоку. А двугую пока не нашла. Знаешь, Минти, я уже уволила твех нянь. Можешь себе пведставить?

– Да, – бесстрастно ответила я. – Могу.

– Так вот, Минти, – продолжала Мелинда, решительно не замечая, что мой тон холоднее айсберга. – Ты мне не васскажешь еще вазок пво евво? Я что-то никак в толк не возьму.

– И рада бы, Мелинда, – я была сама вежливость, – но ничего в этом не смыслю.

– Минти, – промямлил Уэсли. У него был радостный вид, и за ним волочился длинный хвост пленки.

– Извини, Уэсли, – отрезала я. – У меня нет времени заниматься твоими пленками, так что выкручивайся сам.

– Я и не собирался просить тебя о помощи, – обиделся он. – Просто хотел поделиться. Хотел рассказать тебе о...

– Извини, Уэсли, – я надела наушники. – Очень занята, у меня нет времени. – Терпение на нуле – вот что со мной происходит. А ненависть к людям зашкаливает. Мне не хотелось выслушивать исповеди о чужих проблемах. Мое сердце зачерствело, оделось броней. Я обнесла его рвом, соорудила подвесной мост и поставила сторожить подступы шестерых ротвейлеров. «Решающий фактор» мог мной гордиться.

У Джека тоже был подавленный вид, но я не стала выяснять почему. Я была полна решимости уйти с головой в работу и тихонько корпеть над ней, похоронив мысли о Доминике и его последнем увлечении под необъятными грудами пленки.

За следующие несколько дней я выдала на-гора уйму репортажей. Чего там только не было: гражданские браки, матери-подростки, пятидесятипятилетняя матрона, беременная близнецами, которых зачали в чашке Петри. «Уж лучшее делать скучные финансовые обзоры, – сердито думала я, – или программы о спорте, моде и ежовых бегах в Милтон-Кейнс. Что угодно, только не семья и воспитание детей». Мне надоело растравлять раны. Поездка к Ситронелле Прэтт не прибавила положительных эмоций.

– Хорошо провели Рождество, Араминта? – осклабилась она.

– Отлично, – солгала я.

– Наверное, были у родителей?

– Да-да, вы правы.

– Как славно, – умилилась она. – А у нас было столько гостей! – в ее тоне сквозило самодовольство. – Даже такой прекрасный большой дом с трудом вместил приглашенных. Но все же, – ворковала она, – мы умудрились всех устроить. А как Новый год? – спросила она через плечо, наклоняясь за книгой. – Загадывали желание? Погодите-ка... я угадаю: найти себе мужа, не так ли?

– Нет, – ответила я. – Моим новогодним желанием было удавить вас и расчленить.

Ситронелла обернулась и недоуменно уставилась на меня:

– Что вы сказали?

– Я сказала, мое новогоднее желание – удивить вас и впечатлить.

– А... Знаете, у вас, одиноких женщин, столько мужества, – проникновенно просюсюкала она, опуская свой огромный зад на близлежащий стул. – Не представляю, как вы со всем справляетесь.

В ответ я сладко-сладко ей улыбнулась, считая в уме до десяти, чтобы не поддаться соблазну пристукнуть ее микрофоном или удушить магнитофонным шнуром. На этой неделе в газетах развернулась дискуссия о работающих матерях. В своей колонке Ситронелла нещадно побивала их камнями. С тяжелым сердцем я нажала на «запись».

– Женщины, которые имеют маленьких детей и при этом работают, ужасные эгоистки, – объявила она своим низким, обманчиво ласковым голосом. – Все мы знаем, что первые пять лет жизни ребенка оказывают решающее влияние на его развитие, – невозмутимо продолжала она. – В этот важный период ребенок нуждается в матери. Я феминистка, – объявила она. Кто бы мог подумать… – Однако в данном случае феминистки совершенно неправы.