Эмилия Кинг - Чисто английские вечера

«Не знаю, кто победил, – подумала Эмили в ту тяжкую минуту, пока слезы не парализовали ее душу. – Я, во всяком случае, проиграла!» Сейчас, в последнем разговоре, она была дерзка, груба, безжалостна. Она бросила на чашу весов весь сарказм, чтобы вывести его из себя, заставить страдать так, как страдает она. Она ненавидела его и любила сильнее и сильнее. Как это мучительно своими руками убивать свою же любовь! Никому такого не пожелаешь!

Питер был раздавлен. Он слабо ориентировался в пространстве, он просто не мог в таком виде возвращаться на прием. Требовалась передышка, хоть на пять минут. Ему было необходимо попробовать восстановить остатки разорванного в клочья душевного равновесия.

Стоило закрыть глаза, и он видел перед собой ее в бликах от камина. Снова испытывал блаженную дрожь, как тогда, когда она прижалась к нему в душевном порыве. Чувствовал, как глаза ее манят, притягивают к себе! Она просто колдунья, синеглазая, темноволосая колдунья! И у нее есть власть зажигать лихорадку в крови. Он до сих пор не понимал, как сумел не упасть перед ней на колени тогда же, в пятнах света от пламени, как не обнял ее, не спрятал лицо в коленях. Почему не сделал этого? Но думать об этом было нельзя.

Он знал, что начни думать – и его будет разрывать на части, тянуть в разные стороны между разумом и желанием, жалостью и страстью. А он всеми силами души стремится лишь к одному: сберечь упоительное сознание, что он глубокой осенью вдруг почувствовал весну. Невероятно, что она испытывает к нему такие чувства, но и ошибиться было невозможно.

Ему сейчас необходим был собеседник, он не мог оставаться с собой наедине. Это было невыносимо – заглядывать в могилу его собственной любви. Он бесцельно брел длинными коридорами дома Гроули и только после третьего поворота его привлек какой-то необычный для этих стен сухой треск. Звук исходил из-за двери молодого Хадсона и с неравными промежутками продолжался без перерыва.

Фил Хадсон сидел на низеньком диване, перед ним на таком же невысоком столике стояла пишущая машинка, а сам хозяин машинки безостановочно, гоняя из одного угла рта в другой сигару, бешено строчил какой-то текст.

– А, Стоун, это вы, – безразлично проговорил Филипп, не отрываясь от работы. Руки у него были заняты машинкой, а дым от сигары все время норовил попасть в глаза, поэтому журналисту приходилось строить невероятные гримасы и прищуриваться, чтобы избежать дыма.

Питер молча поставил принесенное на край стола.

– Бла-го-да-рю вас, – в растяжку сказал Хадсон, боясь отвлечься от текста и потерять мысль.

Он, звонко щелкая клавишами, закончил абзац и поднял голову.

– Мы же с вами друзья, Стоун?

– Конечно, сэр.

– Вы не смогли бы выпить со мной того, что в этом графине? Посидеть, поболтать?

– Нет, сэр, спасибо.

– Все в порядке, Стоун?

– Да-да.

– Действительно все в порядке? Может быть, вам плохо?

– Нет, сэр. Может быть, немного устал…

– Я уверен, что вы устали. Уже почти час ночи.

Филипп решительно встал, обошел столик с машинкой, выкатил из угла большое мягкое кресло и, стоя за спинкой этого кресла, обратился к Питеру:

– Так, Стоун. Я хочу, чтобы вы присели со мной…

– Но, сэр…

– Садитесь и слушайте, раз не хотите беседовать со мной.

Он решительно подошел к двери и закрыл ее на засов.

– Я не случайно сегодня приехал сюда, – продолжал Филипп, чуть понизив голос. – Мне сообщили о том, что происходит сейчас там, в кабинете.

Питер медленно поворачивался лицом к Хадсону по мере его перемещений по комнате. Филипп внезапно прервал себя и подошел к дворецкому.

– Присядьте, Стоун, присядьте, – он легонько попытался усадить Питера в кресло. – Я пытаюсь говорить с другом, а вы стоите здесь с подносом и готовы, похоже, в любой момент ретироваться.

– Хорошо, – кротко согласился Питер и уселся в кресло, положив поднос и салфетку себе на колени.

– Вот так немного лучше, – улыбнулся Хадсон. – Я думаю, что премьер-министр находится там, в библиотеке.

– Премьер-министр, сэр? – слабо изобразил удивление Питер.

– Да, вам нет необходимости подтверждать либо отрицать. Премьер-министр, министр иностранных дел и посол Германии. А о чем они говорят, вы не знаете. Стоун?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Вам это что, Стоун, совершенно безразлично? Никакого любопытства не испытываете по этому поводу?

– Понимаете, мистер Хадсон, я не должен испытывать любопытство ни по какому поводу.

– А если вдруг я вам скажу, что лорд Гроули пытается уговорить главу нашего правительства вступить в пакт с этими государственными преступниками из Берлина?

– Я думаю, сэр Джеймс действует из наилучших побуждений…

– Так вот почему вы во всем его защищаете? – вскрикнул Хадсон, как от укола. – Значит, по-вашему, он абсолютно чистоплотен, а его используют в грязных целях!?

– Я, мистер Хадсон…

– Так пусть вам станет известно, что наш лорд – это самая ценная пешка у нацистов в Англии в последние несколько лет. Именно потому, что он человек чести, порядочный и неподкупный.

– Я вас понимаю, сэр. Лорд Гроули все время пытается добиться прочного мира для нашей страны.

– Да, Стоун, пытается, – Филипп немного успокоился, – но на их жесточайших условиях. Помните, мистера Льюиса, американца, приезжавшего года три назад? Тогда была здесь конференция. Помните – ведь вы были на встрече – он назвал Гроули любителем, дилетантом, который ни черта не понимает в политике? И он был прав, абсолютно прав, Стоун.

– Я очень люблю сэра Джеймса, и знаю, что вы также его любите, мистер Хадсон.

– Да. Люблю, он почти мой родственник, наконец. Но разве мы с вами хотим, чтобы он совершал ужасную ошибку? Его обманули, Стоун. Вы что, до сих пор не понимаете, что там происходит? – он махнул рукой в сторону библиотеки. – Или вас тоже обманули как и его?

– Простите, сэр…

– Да, Стоун, – Филипп внезапно сник, голос его перестал звенеть. – Не рвитесь туда, там и без вас достаточно соглашателей.

Хадсон отошел к своей машинке и достал из коробки новую сигару. Прикурив, он опять заговорил, но задумчиво, спокойно:

– Да. Мы с лордом Гроули люди разного круга, несмотря ни на что. Он учился в Оксфорде, а я в Корке, на юге Ирландии. Он в университете, а я в монастырской школе. Его хвалили даже за то, что он не всегда знал изучаемый предмет, а меня лупили по рукам братья настоятели за все подряд. Но сэр Джеймс, я и вы, Стоун, – граждане одной страны. Следовательно, наши устремления должны быть близкими, похожими.

Он глубоко затянулся дымом и отошел к окну, поблескивающему черным зеркалом между штор. «Как давно это было, – подумал Хадсон. – Мне тогда сильно вредила моя английская фамилия».