Ева Модиньяни - Нарциссы для Анны

— Мне все равно, — ответила она.

— Да, беременность и дети приносят радость, но приносят и горести, — продолжала бабушка Стелла о своем. — Все время чего-то ждешь, особенно в этот час, ближе к вечеру. Час ожидания всегда. Когда я была молодая, по улицам ходили фонарщики в это время. Ходили с шестом на плечах и зажигали газовые фонари.

— Пора и нам зажечь, — усмехнулась Мария, глядя на керосиновую лампу, стоящую на буфете. Спичка сверкнула в ее руках, и пламя коснулось фитиля. Слабое и дрожащее поначалу, оно выпрямилось и ярко разгорелось, когда женщина накрыла его стеклянным колпаком. Резко запахло керосином. — Это хоть и не электрический свет, — заметила она, — но все же лучше, чем ничего.

— Для двух одиноких женщин, — сказала старушка, — хватит и этого света. Его ведь сейчас не очень-то берегут. Не то что в прежние времена, когда керосин был так дорог.

— Мне нравится посветлее, — ответила Мария, хотя и знала, что та ее не поймет — слишком разные они были, слишком многое разделяло их.

Ребенок пошевелился, и Мария дотронулась до него заботливым движением.

— Спит, — успокоила ее старуха. — Не беспокойся из-за всяких пустяков. Сейчас тебя все пугает, а будет их у тебя пять или шесть, перестанешь так тревожиться.

— У меня не будет такой оравы, — гордо вскинув свою красивую голову с густыми черными волосами, сказала Мария. Ее светло-карие миндалевидные глаза сверкнули презрением.

— Время покажет, — пробормотала старушка со вздохом.

С улицы доносилась веселая трескотня труб, дудок, свирелей, слышались взрывы смеха и веселые голоса.

— Веселятся, — обронила Мария, просто чтобы переменить разговор.

— А как же. Праздник, — сказала старуха. — Пора и ужин разогревать. — Она поставила на печку эмалированную кастрюлю с макаронами и фасолью, которую принесла из дому для Марии и сына. — Вот увидишь, он придет.

— Конечно, когда-нибудь он придет. — Мария закусила нижнюю губу и подошла к окну. В вечереющем воздухе медленно падал снег. Она готова была расплакаться, до того было обидно и горько, ей хотелось бить и ломать все, что попадется под руку. Выбросить бы к черту эти проклятые книги, которые служили мужу оправданием в том, что жизнь не устроена, что ей живется так тяжело!

Она вспомнила свой приезд в этот маленький незнакомый город, который принял ее с такой сердечностью. Мансарда Немезио показалась ей такой романтической, когда он широким жестом распахнул перед ней дверь и воскликнул: «Вот твоя резиденция!» Ей так понравилась тогда эта необычность обстановки, столь непохожей на ее собственный дом. Кроме кровати, здесь был лишь стол, заваленный книгами, буфет и несколько стульев. Книги лежали навалом и на полу, и под балками, и в тазу, и в полуоткрытом буфете посреди тарелок и стаканов — никогда ни у кого она не видела столько книг.

— Ты что, — удивилась она, — все эти книги ты читаешь?

— Конечно, — ответил он.

— Но кто же ты? — спросила она немного испуганно. — Продавец книг или циркач?

В тот день Немезио рассказал ей о том, что еще мальчиком примкнул к антифашистам, которые защищали в 1921 году рабочие комитеты, рассказал о своих связях с левыми, в результате чего в 1937 году он оказался в интернациональной бригаде в Испании. Он сражался в Гвадалахаре, участвовал во многих боях и был свидетелем одного из самых ужасных преступлений против человечества: уничтожения немецкой авиацией Герники. Раненный в этой адской бойне, учиненной ста сорока немецкими самолетами в старинной столице басков, он с помощью знакомых горцев пробрался через Пиренеи во Францию. В Париже он присоединился к цирку Марселя Бретона и с ним вернулся в Италию. Когда цирк уехал обратно, он примкнул к труппе бродячих акробатов. Так они познакомились с Марией.

— Мне пора идти, — сказала старуха, закутываясь в шаль. — Пойду поставлю свечу святому Джеминьяно.

— Идите, бабушка, — сказала Мария, заглядывая в ящик, где оставалось всего несколько кусков угля для печки.

— Завтра, если смогу, принесу тебе еще, — успокоила ее старуха.

— Идите, бабушка, — повторила Мария, — а то опоздаете.

От маленькой раскалившейся печки исходило приятное тепло, а проснувшийся малыш был белый и розовый, словно ангелочек.

— Прощай, Джулио, — сказала старуха, перекрестив его с порога. — Ты и впрямь благословение Господне.

На колокольне Сан-Бьяджо прозвонило шесть. В этой церкви, фасад которой выходил на площадь дель Кармине, Мария венчалась с Немезио. Переделала в свадебный наряд свое летнее белое платье, изготовила на скорую руку фату. Свидетелями были Бьянка и Перфедия, присутствовали несколько братьев и сестер Немезио вместе с бабушкой Стеллой. Не хватало только отца, дедушки Помпео, который ушел накануне на виллу Кастельфранко Эмилия, чтобы присмотреть за садом маркиза Рангони, у которого он всю жизнь проработал садовником.

В свадебную ночь Мария с ломбардской прямолинейностью принялась расспрашивать Немезио, пытаясь понять, что же он за человек.

— Кто ты? Бунтовщик, герой, акробат? Кто ты такой? — Она вступала с ним в жизнь как бы в сплошном тумане, и это теперь сильно беспокоило ее.

— Ты задаешь вопросы, точно взрослая женщина, — улыбаясь, ответил он, — а ведь ты еще девочка.

— У нас теперь семья, — настаивала Мария.

— Не вижу разницы.

— Но скажи хотя бы, — снова начала она, — какая у тебя профессия? — Но даже на этот вопрос Мария не получила ответа. Немезио сжал ее в объятиях, заговорил, зацеловал и, разбудив в ней желание, отвлек от начатого разговора.

В конце концов до нее дошло, что у него просто не было ответа на этот вопрос, как и не было профессии. Товарищи уважали его за смелость и искренность, но никто из левых не принимал его всерьез. Немезио был идеалист с полным отсутствием практического чутья, и все, что он делал, отдавало прекраснодушием. Он сражался в Испании, движимый тем же духом, что побуждало его мальчишкой швырять с крыши черепицы в чернорубашечников или бросаться очертя голову в ссору на стороне слабого. Но он не способен был действовать в рамках организации, коллектива, по натуре он был крайний индивидуалист. В сущности, он был очень одинок.

Этот рыцарь, родившийся в провинциальном городишке с опозданием на несколько веков, человек, которого она любила, как никого на свете, внушал ей страх, но не тем, что мог причинить зло другим, а скорее тем, что другие могли причинить ему зло. Он был пленником иллюзии — иллюзии свободы, которой он упивался. Мечты были его настоящей жизнью, а книги помогали ему в том. Даже Мария чувствовала, как иной раз воодушевляется его прекрасными мечтами. Немезио же только ими и жил. Он был одержим мыслями о мировой гармонии, но в доме у себя установить порядок не мог. Не было порядка в этой комнате, окна которой выходили на крыши и голубятни, не было мира и согласия в ее жизни и душе. С Немезио она чувствовала себя точно на цирковой арене, обшариваемой со всех сторон глазами зрителей. Даже Перфедия казался зрителем, хоть и считался другом; все его друзья были зрителями, потому что он, Немезио, был лицедеем, а жизнь его — зрелищем. Сражался ли он во имя идеала в Испании, разыгрывал ли шута в цирке, знакомился ли на улице с девушкой, чтобы к вечеру жениться на ней, он все время был не реальным человеком, а неким персонажем, то ли Дон Кихотом, то ли Пульчинеллой, на которого забавно смотреть со стороны. Любить же такого человека было все равно что любить ветер, который сначала ласково и приятно тебя обвевает, но после вызывает воспаление легких.