Ричард Райт - Долгий сон

Собирая у обитателей Черного пояса доллары и выдавая взамен квитанции, он незаметно для себя делил их всех на два основных разряда: «самостоятельные» негры и «несамостоятельные». «Несамостоятельные» работали на белых, в них Рыбий Пуп ощущал робость, запуганность. «Самостоятельные» работали на собственной ферме, содержали собственное дело или имели образование и хорошую специальность, им было в большей степени присуще чувство собственного достоинства и готовность постоять за себя, хоть эта готовность и была чаще всего направлена против своих, а не против белых. Впрочем, он знал, что жизнь «самостоятельных» и «несамостоятельных» в равной мере зависит от того, по какому руслу направит ее белый мир.

Рыбий Пуп узнал, что из десяти тысяч черных клинтонвильцев около тысячи живут там же, где его семья, — в Аддисоновой слободе. У многих из них были свои дома, причем в одних случаях это означало скромную хибарку, построенную наспех, а в других — нарядный особняк с верандой. К таким относились люди, подобные Тайри, доктору Брусу, отцу Зика, мистеру Джордану, — владельцы закусочных и ресторанов, продуктовых магазинов, мелочных лавок, содержатели парикмахерских, похоронных контор и так далее, а также кое-кто из школьных учителей, почтовых служащих и проповедников. Ограниченные как на деловом поприще, так и в выборе развлечений рамками черного гетто, лишенные права считать своим достоянием самые насущные блага общества, в котором они живут, отстраненные силой или угрозами применить силу от участия в работе правительства, которое поставлено над ними, иные из этих черных домовладельцев, в том числе и Тайри, с ненасытной алчностью смотрели, как сочится из белого мира в мир черный скудный ручеек заработанных тяжким трудом долларов — долларов, добытых в поте лица прачками, горничными, дворецкими, — и изыскивали пути и способы выудить из этой тощей струйки кое-что для собственного кармана, пока она не повернула вспять и не потекла из Черного пояса обратно в карманы белых.

Остальные девять тысяч черного населения Клинтонвиля жили по Фордову бугру или в его окрестностях, где главной улицей была Боумен-стрит. Народ большей частью неграмотный или полуграмотный — рабочие, домашняя прислуга, мойщики машин, носильщики, лифтеры, рассыльные, ночные сторожа — и живущий по преимуществу только что не впроголодь. Эти ютились по многоквартирным развалюхам или лачугам, так ненадежно поставленным на красноватой земле, что казалось: их сдует первым же крепким ветром…

— Честное слово, пап, не поймешь, как только негры умудряются жить, — говорил Рыбий Пуп отцу.

— Не беспокойся, Пуп. Это они как бы в спячке до времени. Негры — народ выносливый. Их вон даже белым не истребить.

Однажды утром, пробегая с каким-то поручением от Тайри мимо своей школы, Рыбий Пуп увидел, что во дворе, в ознаменование начала летних занятий, выстроились его бывшие соученики. На него нашла тоска — какие-нибудь две недели минули, как он бросил школу, а почудилось, будто целая вечность. Директор Батлер звякнул колокольчиком, давая школьникам знак запевать.

ДИНЬ-ДИННЬ…

С трепетным упованием поднялись, хватая за сердце, звонкие голоса в пронизанный солнцем воздух:

Дева Мария, не плачь, не рыдай,Дева Мария, не плачь, не рыдай,Ибо сгинула рать фараонова.Дева Мария, не плачь.О, если бы мог я стоятьНа горе, где стоял Моисей,Ибо сгинула рать фараонова.Дева Мария, не плачь.

Пение стихло, но Рыбий Пуп все стоял с затуманенным взглядом, и дыхание стеснилось у него в груди. Для него детство кончилось, он стал взрослым, и этот наивный напев разбередил ему душу своим несоответствием с тем, что ему приходилось наблюдать в домах Черного пояса. Он посмотрел, как учащиеся под удары колокольчика шагают в школу, и пробормотал, покачав головой:

— Попросили бы лучше, чтоб дева Мария поплакала о них, да подольше поплакала, потому что, видит Бог, круто им придется в этом мире…

При сборе квартирной платы самым тяжелым испытанием были женщины, они всегда стремились расплачиваться по крохам, один доллар сегодня, другой — в среду. Многие вообще не отпирали, пока он не просовывал под дверь требование освободить в пятидневный срок квартиру. Другие умоляли простить им в этот раз с тем, что в следующий они заплатят вдвое. Тайри предупреждал, что ему придется с этим столкнуться.

— Рассуди, Пуп, если ей в эту субботу негде достать пятерку, откуда же у нее в следующую возьмется десятка? Не давай им спуску, гадюкам. Это такие изворотливые бестии — в штопоре спрячутся, не найдешь, от них даже тень не ложится, как от нечистой силы, до того черны душой, а уж пронырливы — сласть добудут из пряника и корочку при том не порушат… Задолжает она тебе, паскудина, полсотни долларов, ты потребуешь, чтобы она очистила помещение в пять дней, а она, не будь дура, пойдет да и подыщет другую квартиру. Тут, Пуп, одно железное правило — заставляй платить безо всяких. Действуй наверняка. Помни, мы черные, нам на белых жильцов рассчитывать не приходится. Значит, хочешь заработать — прижимай своих.

Попадались среди женщин и такие, которые были готовы заплатить за квартиру своим телом и, когда он стучался, уже поджидали его в полутемной комнате раздетые, крича ему с кровати в приоткрытую дверь:

— Войдите, мистер сборщик!

И он заходил, вдыхая тяжелый воздух, делая вид, будто не замечает попыток женщины его соблазнить. Он знал, что стоит хотя бы на миг показать ей, что он все видит, как ее старания удесятерятся. А дотронься он до нее, и не видать ему платы за квартиру как своих ушей. Поэтому в ответ на все плотоядные заигрывания он только твердил:

— Время дорого, мэм, я жду денег.

Кончалось тем, что одни говорили:

— Да вот они, под дорожкой на комоде.

А другие:

— Они тут, у меня под подушкой. Вам нужно, вы и доставайте.

И он шарил под подушкой, стараясь не встречаться глазами с зазывающим цепким взглядом женщины.

Да и Мод Уильямс, верная обычаям своего древнего ремесла, вечно торговалась, норовя подсунуть ему вместо денег — ну пусть половины, ну четверти, ну десятой части того, что с нее причитается, — новую девицу.

— Эй, Би! — выкликала она кого-то из спальных лабиринтов своего деревянного помещения. — Би! Выдь сюда!

И желтокожая складненькая Би послушно выплывала в чем мать родила, глядя на него как ни в чем не бывало широко открытыми глазами.

— Что, мэм, — врастяжку говорила Би.

— Ну, Пуп, видал ты когда-нибудь в жизни такую красотку? — спрашивала Мод.