Ставлю на тебя - Линн Пайнтер

по правде я приезжаю к ним только два раза в год, так как же я узнаю?

— Да, вот почему так? — Я стянула с себя носки под одеялом и сказала: — Я не хочу звучать как нытик, но я не понимаю наших отцов. Все в мире ведут себя так, будто это нормально и в порядке вещей, но для меня кажется абсолютно странным, что родитель может спокойно жить в совершенно другом штате, чем его ребёнок.

— Но у них есть обязанности, Бейли, — сказал он, его голос был полон сарказма. — Карьера, недвижимость и членство в фитнес-клубе, которые они не могут просто отменить.

— Чушь собачья, — фыркнула я и представила приятелей моего папы по гольфу. — Я не прошу быть центром его вселенной или чего-то ещё, но разве их не должно беспокоить, что они никогда нас не видят? Разве их сердца не должны сжиматься каждый раз, когда они представляют наши лица?

— Очкарик, — сказал Чарли, и в его глубоком голосе послышались нежные, сочувственные нотки. — У тебя сжимается сердце каждый раз, когда ты представляешь лицо своего отца?

Мы редко были серьёзны, но в этот раз, наверное, из-за усталости, я решила отступить от нашей обычной манеры общения и быть откровенной.

— Каждый раз, — сказала я, чувствуя, как в меня закралась меланхолия, вспоминая, как звучал смех моего отца. Он смеялся как Санта, медленно, глубоко и громко, и часть меня задавалась вопросом, знает ли он вообще, как звучит мой смех. У меня пересохло в горле, когда я объяснила: — Это похоже на панику, будто я боюсь, что если не увижу его в ближайшее время, то забуду, как он выглядит. Или он забудет обо мне.

— Милая, — сказал он, и это заставило меня сморгнуть слезы в темноте. Слово «милая» из уст Чарли, было нежным и успокаивающим, и так сильно ударило по мне эмоционально, что мне пришлось притвориться, что я не слышала этого.

— Стоп, я в порядке, — сказала я, мой голос был напряжен.

Такая нежность могла уничтожить меня.

— Это нормально — не быть в порядке. Когда ты последний раз с ним разговаривала?

Моё сердце вдруг начало биться немного сильнее, когда я сосредоточилась на главном, на чём так избегала концентрироваться.

— В том-то и дело. Некеса указала на то, что инициатива всегда исходит от меня, что я та, кто звонит и пишет ему первой, поэтому я решила доказать ей, что она неправа. Я решила подождать, пока он сам не свяжется со мной.

— О, черт, — сказал он. — Сколько времени прошло?

Я сглотнула. — Четыре месяца и три дня.

Он ничего не сказал, и я почувствовала себя глупо. Я знала, что Чарли не осуждает меня, но я осуждала себя сама. Я была гребаной старшеклассницей, черт возьми, и было просто смешно, что я тосковала по своему отцу, как детсадовец, сосущий палец.

Раскладной диван прогнулся, а затем его руки обхватили меня так по-чарлиевски, что я рассмеялась от удивления. Перекинув через меня ногу, он прижал меня к себе и пробормотал: — Как я могу спать, когда здесь творится такой кавардак?

— Чарли, — я рассмеялась. — Иди спать — я в порядке.

— Нет, — сказал он, усиливая хватку. — Ты не будешь в порядке, пока Чарли не обнимет тебя крепко-крепко на твёрдую десятку, поверь мне.

Я начала хихикать. — Ты идиот.

— Твои волосы пахнут хвоей, — сказал он, глубоко вдыхая. — И отчаянием.

— Ты знаешь, как пахнет отчаяние?

— Ещё как.

Мы оба притихли, но было комфортно.

Я лежала там, грустная и расслабленная в его объятиях, и не хотела говорить, двигаться или делать что-то, чтобы изменить этот момент. Сердце бешено колотилось, когда он держал меня в объятиях. Это чувство стало привычным, но ничто не сравнится с ощущением безопасности, которое я испытывала окутанная его заботой, как тёплым одеялом.

Я почти подумала, что он спит, пока Чарли не сказал: — Мне жаль, что твой отец эгоистичный засранец.

— Нет, он не такой, — сказала я, закрыв глаза, внезапно почувствовав себя уставшей. — Он просто очень занят.

— Ты заслуживаешь лучшего, — сказал он, и в его голосе прозвучала обида за меня.

— Как и ты, — сказала я, имея в виду именно это. Я перевернулась, чтобы видеть его лицо, и почти пожалела об этом, потому что его привычной насмешливой маски нигде не было. Он казался таким милым и уязвимым, что меня охватила чувство нежности. — Ты далеко не такой придурок, каким пытаешься себя выставить.

Я видела, как его горло дёрнулось, когда он сглотнул, прежде чем сказать хриплым голосом: — Поверь мне, я именно такой.

— Чарли, — сказала я, улыбаясь, глядя ему в лицо. Эти тёмные глаза, резко очерченные брови, этот выдающийся нос — я любила его лицо. То есть, мне нравилось его лицо. Сердце выпрыгивало из груди, когда мой взгляд блуждал по всему его телу, не в силах остановиться. Я не осмеливалась снова встретиться с ним взглядом, но и не могла отвести его.

Он смотрел на меня, его взгляд словно пронзал насквозь, будто он ждал только этого момента. Я затаила дыхание, когда эти тёмные, как ночь, глаза остановились на моих губах, а его лицо медленно приблизилось к моему.

Я чувствовала лёгкое головокружение, наблюдая за ним, потому что я знала — просто знала, что это больше не игра.

И пускай в этом не было смысла, но я не хотела, чтобы это было игрой.

Это были губы Чарли, прижавшиеся к моим. Это были мои губы, раскрывающиеся навстречу его поцелую в окутанной темнотой гостиной. Дрожащие руки инстинктивно обвили его шею, когда я почувствовала тепло его ладоней на своих бёдрах. Дыхание сбилось, сливаясь с его глубоким ритмом.

Мои мысли вихрем неслись, пока он целовал меня, прокручивая в голове яркую мозаику воспоминаний о Чарли из Колорадо, которые пробудили во мне чувства к нему. То, как он широко улыбался, когда мы носились между заправками. И как он доверился мне, поделившись своими тревогами, с которыми сталкивался.

Его спокойный вопрос «Это гусь?», пока Скотт размахивал ботинком.

И то,