Ольга Тартынская - Хотеть не вредно!

Имелось в виду: такую глупую, маленькую, беззащитную — и так далеко. Я производила тогда впечатление святой невинности. Один из моих поклонников говорил:

— С тебя пыльцу сдуть надо. А то взгляд у тебя — "Ах, что такое любовь?"

Одним словом, я поступила. Пришлось нагонять курс самостоятельно. Но что это было для меня после стольких мытарств!

Так вот. Лешку я пыталась поначалу пристроить получше, но все, что дается даром, даром и пропадает. Не в коня корм. Лешка бросил учебу. После этого я решила: пусть сами выбирают и добиваются. Они выбрали платные вузы, где за деньги все можно. Лешка с семейством снимает квартиру, которую, естественно, сам оплатить не может. Плачу я. Вот в таком водовороте и кружусь. Проблемы, проблемы. Конечно, не у меня одной так, куда ни глянь, всюду женщины тянут воз и, как правило, без всякой мужской помощи. Или это мне так кажется, потому что вокруг только такие семьи?

Впрочем, я счастлива моей семьей, мы дружим с детьми. Так сложилось, что в последнее время я окончательно лишилась круга ровесников и оказалась в изоляции. Единственная подруга вышла замуж и погрузилась в радости позднего брака. Машке стало не до меня. Готовит дорогому супругу вареники, беляши, печет пироги и — счастлива. Я прекрасно это понимаю: сама была такая, смотрела мужу в рот и ничего больше не видела вокруг. Однако потеря подруги, пусть временная (а я знаю, что временная) для меня сейчас особенно ощутима. Не с кем поболтать о своем, о женском. Мне не удалось даже толком рассказать ей о Борисе. Единственным собеседником и исповедником остается мой дневник.

Да, я не умерла от любви, не сошла с ума и даже не заболела от тоски. Однако жизнь без любимого для меня утратила свои яркие краски, все стало пресным, скучным, бесцветным. Мне кажется, я снова перестала жить. Механистически делаю то, что мне положено, что делала всегда. Все идет хорошо, только мимо. Это опять из мудрости Русского радио. А вот еще из Гумилева: "Все дела чужие, не мои". Я продолжаю участвовать в жизни детей, и это основное содержание каждого дня. Незаметно я потеряла интерес к себе, перестала обращать внимание на то, как выгляжу, во что одета. Мне просто стало безразлично это. Только необходимость показываться на лекциях перед молодежной аудиторией еще как-то вынуждает причесываться, накладывать простейший макияж, одеваться в более-менее приличные вещи. Я забросила науку, перестала интересоваться происходящим вокруг. Давно уже не подхожу к телефону, разве что, если дома никого нет. С работы мне звонят редко, а другие звонки, как правило, несут только неприятности. Девчонки щебечут часами, и я уже не гоняю их, как раньше. Было время, когда я ждала чудесного звонка и боялась его пропустить.

Уже Олька делает замечания:

— Что-то ты, маменька, совсем в упадок приходишь. Так нельзя. Посмотри на себя! Красивая, молодая, куда мужчины смотрят? — и добавляет с осуждением. — Сама виновата, что одна-одинешенька. Сидишь дома безвылазно, ни с кем не общаешься, никуда не ходишь. Выйди хотя бы на улицу или сходи в кино!

Я загнанно отругиваюсь:

— Да не хочу я в кино! Только расстройство одно. Американское не переношу, а нашего не показывают. Если же показывают, то такое! А просто так болтаться по улице нет охоты. Я лучше у телека на диванчике поваляюсь или книжечку почитаю.

Олька сокрушенно качает головой:

— Ну-ну. Потом не жалуйся, что никому не нужна.

Когда я приехала из Забайкалья, все сразу поняли: что-то со мной произошло. Ритка скакала вокруг:

— Мама такая красивая!

А Олька внимательно посмотрела:

— Признавайся: у тебя был роман?

Я загадочно молчала. Вспоминать и переживать прошлое заново не было сил. Я занималась этим всю дорогу домой.

Однако, несмотря на усталость от дороги и скорбь, явно рисующуюся в моем исхудавшем облике, я, видимо, так и лучилась внутренним светом. Тогда он еще горел. И первое, что я сделала после приветствий и бурных расспросов, это вошла в свою комнату, достала Зиловскую кассету и вставила ее в магнитофон.

Какую песню спеть тебе, родная?

Спи: ночь в июле только шесть часов, -

нежно выводил до боли любимый голос. Я свалилась на кровать и тихонько завыла.

Весь день провалялась лицом к стене, шевелясь только, когда нужно было перевернуть кассету и запустить ее снова. Дети старались не заглядывать ко мне. Даже Ритка, которая очень соскучилась и горела желанием поскорее обрушить на меня все новости. На следующий день я поднялась, засунула Борину кассету в самый заваленный шкаф и попробовала жить дальше. Тут у Ольги случилась несчастная любовь. Ее надо было поддержать, выговорить, помочь пережить тяжелый период. У Антона проблемы в институте, Ритка растет без отца и вдвойне требует внимания, а потом еще и Анечка подоспела. Так что я и вовсе почувствовала себя бабушкой, смысл жизни которой теперь — внуки и помощь детям.

Когда накатывала тоска с такой силой, что сопротивляться ей было невозможно, я писала Зилову письма. Такие сумбурные, бессвязные, но в каждой строчке — вопль и зов. Он не ответил ни разу. Я думала, письма не доходят. Однако Ленка, на чей адрес я посылала их, утверждала, что все получено и передано по назначению. Почему, почему он молчит? Постепенно я иссякла. Ленка тоже все реже поминала Бориса в своих письмах, а после и вовсе перестала писать о нем. Я не задавала вопросов.

Что касается сестры, ее судьба складывалась феерически. Моторин довел до конца развод, и они расписались, наконец. Родственники с обеих сторон, кажется, смирились, но теперь сели на шею Ленке. Частенько заглядывают, чтобы стрельнуть сотню-другую "до получки", то есть без отдачи. Сережа живет у Ленки. Судя по тону ее писем, они вполне довольны своим положением. Сделали ремонт у себя и у мамы, вместе решают все бытовые проблемы. Нет-нет да забурлят испанскими страстями, стоит только погулять хорошо. Уже и дрались не раз. Потом мирились бурно. Ленка сама провоцирует мужа на грубость, а после отбивается с решительностью гладиатора. Однако любовь у них только крепче от этого. Странно как-то… Ленка пишет, что по-прежнему смеется со своим Сережей день и ночь. Ей хорошо. И плевать, что будет завтра. Сейчас испить до дна отпущенной радости, а там пусть и расплата. Ленка такая! Смелая, легкая на подъем, бесстрашная перед житейскими бурями. Дай Бог ей счастья, которого она вполне достойна.

Как обещали, они приехали к нам встретить Новый год. Гуляли по ночному городу в праздничную ночь, а потом носились по магазинам и музеям. Я уже тогда засела на диван, и сдвинуть меня с него могла только мировая революция. Как только не растолстела! Наверное, благодаря тому, что и к пище потеряла всякий интерес. Ленка упивалась своим счастьем так очевидно, что я не решалась поделиться с ней своими настроениями, не хотела омрачать ее свадебное путешествие. Она сама все видела, конечно, и сочувствовала, но не могла настроиться на мою волну. И хорошо. Уныние — грех, от таких людей надо держаться подальше, если ничем не можешь помочь. А помочь мне мог только один человек — Зилов.