Номи Бергер - Бездна обещаний

Картина буквально загипнотизировала Кирстен, она не могла отвести глаз от портрета. Художнику удалось передать какую-то удивительную внутреннюю красоту в изображенной им женщине. Без сомнения, для Битона она была не просто моделью, а предметом любви, запечатленным с таким чувством. У Кирстен словно что-то кольнуло в груди. Она спросила себя, не зависть ли это? Ревность? Сожаление? А может, все вместе? Кирстен снова посмотрела в прекрасные глаза на портрете, потом взгляд ее скользнул вниз. На узкой деревянной табличке, установленной прямо перед картиной, Кирстен прочла: «Марианна». Марианна. Ее зовут Марианна. Имя, по мнению Кирстен, было столь же поэтично, сколь и выражение лица девушки. Марианна и Эндрю. Эндрю и Марианна. Прекрасно созвучные имена.

Кирстен взялась за ручку входной двери, но, неожиданно раздумав, быстрым шагом пошла прочь от салона. Вдруг мужской голос окликнул ее по имени. Она обернулась. И сейчас первое впечатление, произведенное Эндрю Битоном на Кирстен, было столь же потрясающим, что и почти три года назад. Кирстен пришлось с большим трудом преодолеть ошеломляющее ощущение физического присутствия Эндрю, прежде чем она смогла прямо взглянуть в его красивое лицо.

— Итак, вы собирались улизнуть, даже не поздоровавшись со мной. — Улыбка Эндрю была все так же безумно обаятельна.

— Я не поздоровалась, потому что не знала, что вы там, — ответила Кирстен. Битон, казалось, чего-то ждал. Тогда Кирстен одарила Эндрю улыбкой, почти столь же широкой, как его собственная. — Здравствуйте.

— И вам здравствуйте. — Засунув руки в карманы джинсов, Битон принялся раскачиваться взад-вперед на каблуках. — Вам не понравилось?

— Что не понравилось?

— Моя обложка с вашим портретом.

— Нет, почему же, поправилась. — Кирстен почувствовала, что краснеет.

— Но?

— Но я была несколько удивлена, — призналась Кирстен.

— Чем? Я нарисовал только то, что видел.

— Возможно, как раз это меня и удивило.

Эндрю рассмеялся:

— С некоторыми людьми правда порой проделывает такие штуки.

— А говорили, что никогда никого не судите.

— Правда — не суд. Она — лишь констатация.

Кирстен собралась уже было спросить Битона о женщине на портрете, как из салона выскочил человек в черном деловом костюме и нетерпеливо позвал Битона. Эндрю кивнул и махнул человеку, чтобы он удалился.

— Официальное открытие моей выставки завтра, в семь, — скороговоркой заговорил Битон. — Сейчас мы заканчиваем оформление зала. Мне было бы очень приятно, если бы вы с мужем пришли на открытие.

Но Кирстен вынуждена была отрицательно покачать головой:

— Утром я улетаю в Лос-Анджелес.

По изучающему взгляду Битона Кирстен почувствовала, что он пытается понять, правду ли говорит она.

— Очень жаль. Ну, может быть, тогда как-нибудь в другой раз.

Улыбнувшись, Битон повернулся и зашагал к салону. На полпути он обернулся и помахал Кирстен рукой. Она помахала в ответ.

То, что Кирстен летит в Лос-Анджелес, было правдой, но, даже если бы ей и не надо было никуда лететь, Кирстен очень сомневалась в том, что ей хватило бы мужества прийти на открытие выставки. Кирстен не хотела получить ответы на некоторые свои вопросы: лучше ей никогда их не узнавать.

21

Крепко сцепив руки, Эрик сидел за письменным столом и рассматривал лежавшие перед ним две газетные вырезки. Одна из вырезок была совсем свежей, на хрустящей белой бумаге, с коротким объявлением из делового раздела «Ливерпуль дейли пост»; вторая — обветшалая и пожелтевшая, слова почти стерлись — какая-то длинная история с первой полосы «Ливерпуль диспеч» от 4 августа 1916 года. Заголовок заметки в «Ливерпуль пост» гласил: «МАГНАТ ПОКУПАЕТ ПОСЛЕДНЮЮ СОБСТВЕННОСТЬ НЕВИЛОВ»; название статьи в «Ливерпуль диспеч» сообщало: «БОТУЛИЗМ УНЕС ЖИЗНИ ПЯТНАДЦАТИ ЧЕЛОВЕК ПОСЛЕ ЦЕРКОВНОГО БАЗАРА». Слезы Эрика окончательно размыли блеклые буквы: даже спустя сорок восемь лет шесть кричащих слов подрывали ему душу. Ушло довольно много времени, собственно говоря, вся сознательная жизнь Эрика, но в конце концов он своего добился.

Он преследовал их всех, одного за другим, — всех пятерых братьев Невилов, пока не купил последнего. Манчестерская пароходная компания. Брайтонские гостиницы. Стаффордские гончарные мастерские. Ливерпульский консервный завод. Лидские прядильные фабрики. С течением лет список все сокращался, их собственность неумолимо таяла. И вот сегодня — последняя — Сандерлендский плавильный завод. Кончено.

Эрик встал и налил себе немного хереса. Затем он поднял стаканчик в безмолвном тосте за долгожданный миг победы. Сейчас он вспомнил усталую молодую женщину по имени Анна Джонсон и двух ее дочерей — Сару и Хестер. Все трое попробовали на ежемесячном церковном базаре маринованную свеклу, которой торговали у собора Святой Марии.

Теперь, сорок восемь лет спустя, Эрик отомстил за свою мать и сестер. Сын бедных Анны и Джо Джонсонов в конце концов одержал верх над пятью сыновьями богачей Глены и Веслы Невилов. Теперь все они работают на Эрика. Они превратились в ничто, но они того и заслужили. Потому что именно их мать, Гленда, продала тогда кучку маринованной свеклы, стоившей жизни пятнадцати простым горожанам, живших под всемогущей властью Веслы Невила.

— Эрик!

Резкий голос стоявшей в дверях Клодии вырвал Джонсона из прошлого и быстро вернул в настоящее.

— Там, внизу, какой-то человек. Он утверждает, что пришел красить квартиру на четвертом этаже. Это правда?

Эрик повернулся к Клодии:

— Да, это действительно правда.

— Тогда можешь не беспокоиться, потому что я немедленно отошлю его прочь.

— Нет, на этот раз у тебя ничего не выйдет.

— Черт возьми, выйдет!

Клодия побледнела.

— Я уже говорила тебе, Эрик, что ни за что не допущу этого.

— А я уже говорил тебе, что хочу переделать эту чертову квартиру.

Эрик чувствовал, что ему все труднее взывать к здравому смыслу жены, особенно учитывая то, что Клодия и здравый смысл уже давно друг с другом распрощались.

— Ты прекрасно знаешь, что я не хочу переделывать квартиру на четвертом этаже. — Голос Клодии начал срываться на визг. — Я хочу оставить все как есть!

Эрик нервно сжал кулаки:

— Клодия, ты просто одержимая. Слышишь? Одержимая. Ты была одержима Найджелом Бишемом, ты была одержима Уинфорд-Холлом, а сейчас ты одержима Кирстен Харальд. Что ж, пришло время положить конец этому безумию, потому что иначе, как безумным, твое поведение назвать нельзя.