Сьюзан Ховач - Грехи отцов. Том 1

На самом деле мы с Джейком ели очень мало. У меня развился вкус к виски, хотя дома я осмотрительно продолжала пить херес на тот случай, чтобы Корнелиус не поинтересовался, где я приобрела новые привычки. Я больше, чем обычно, курила, но никогда не испытывала чувства вины, потому что Джейк был заядлым курильщиком, он закуривал одну сигарету от другой. Иногда мне казалось, что он курит так много из-за напряжения, которое испытывает, слушая меня, а иногда я думала, что он курит так много, чтобы притупить сексуальное желание, но точно не знала. Вместо этого я продолжала рассказывать. Я рассказала о моем одиноком детстве с мачехой, которая не любила меня, и отцом, который был поглощен работой, а Джейк курил и слушал, но оставался загадкой. Я рассказывала о пансионах, ужасных летних каникулах, когда меня ссылали в Европу со свитой гувернанток, и Джейк кивал головой и сочувствовал мне, но был непроницаем. Я рассказала ему, как вышла замуж за Ральфа, чтобы уйти из дому, я пыталась описать, как я осознавала себя какой-то особенной, когда рожала своих сыновей, я подробно изложила всю несчастную историю моего первого окончившегося крахом замужества, а Джейк слушал и поощрял меня говорить дальше, хотя я не знала, с какой целью.

И я говорила. Я продолжала рассказывать этому постороннему человеку, который становился все ближе мне, и вот однажды, в середине нашего шестого свидания, мы неожиданно поменялись ролями, и он начал рассказывать мне о своей жизни.

— Конечно, я всегда знал, что мы не такие, как все, — сказал Джейк. — Я всегда знал, что мы особенные. Когда я был маленьким мальчиком, я считал нас королями, сливками старого Нью-Йорка. Мой отец был подобен Богу. Все кланялись нам и считали за честь познакомиться.

Вокруг нас вращалась толпа бедных родственников, что утверждало меня в моей детской уверенности, что мы были центром Вселенной. Тебе трудно представить, как я был отгорожен от внешнего мира, но, возможно, тебе не так трудно представить, какой удар я испытал, когда, наконец, вышел в свет и натолкнулся на предубеждение. Никто не подготовил меня к этому. Мой отец немного поговорил со мной, когда возымел еретическую идею, что я должен поступить в Гротон, но, поскольку я никогда не отходил от дома дальше ворот, у меня не было возможности общаться с мальчиками из другого слоя общества. Администрация в Гротоне очень вежливо поставила моего отца на место, сказав, что не думает, что Гротон является абсолютно подходящей для меня школой, где я буду счастлив.

— Сначала я не мог поверить, что меня отвергли. Потом почувствовал себя больно задетым, но, наконец, я понял, что единственная вещь, которую следует сделать, это стать беззаботным и на все говорить в ответ «ну и что?». Иногда я думаю, что именно с тех пор я стал беззаботным и постоянно говорил «ну и что?».

— Боже, как я сочувствую тебе.

— Затем в мою жизнь вошел Пол, и все изменилось. Ты знаешь, Пол был образован… ты знаешь, он был американский аристократ, проходивший практику в еврейском банкирском доме. Он соединил оба мира. Он и мой отец были так близки, как Сэм и Нейл сейчас. Я не могу вспомнить это время, я был ребенком, а дети не допускались на торжественные приемы, когда родители приглашали Ван Зейлов к обеду. Но Пол, должно быть, заметил меня и пригласил в Бар-Харбор, когда мне исполнилось семнадцать.

— Я был очень робким. Я восхищался Полом, он внушал мне благоговейный трепет. К тому же я боялся трех благовоспитанных мальчиков, которых он пригласил в свой летний дом, а еще боялся Бар-Харбора, убежища самых родовитых американских аристократов, которые считали, что Ньюпорт потерял свое былое положение, и верили, что все излюбленные места отдыха богатых евреев на побережье Нью-Джерси находились далеко за чертой оседлости.

— И вот Пол вытащил всех нас из наших оболочек, и я понял с удивлением, что другие ребята были такими же робкими, как и я. Обычно он заставлял нас обсуждать после обеда заданные им темы, и первой выбрал тему о том, что значит быть американцем. Разумеется, для каждого из нас это должно было означать нечто свое. Я должен был объяснить, на что похожа жизнь еврейского мальчика с Пятой авеню, Кевин — что означает быть выходцем из ирландско-американской семьи, серьезно втянутой в политику, Сэм должен был рассказать нам, каково живется немецкому эмигранту, а Нейл — что означает быть удаленным от общества жителем среднего запада из предместья Цинциннати. Пол заставил нас узнать друг друга, и как только барьеры упали, мы увидели, насколько мы похожи, четверо сообразительных честолюбивых мальчиков.

Я делаю акцент на жизни в Бар-Харборе, так как хочу, чтобы ты поняла, каким это было поворотным пунктом в моей жизни, я хочу, чтобы ты поняла, чем я обязан Полу и почему, когда пришло время, я разрешил ему оказывать на меня влияние. Пол делал для меня все, что отказывались делать преподаватели из Гротона: он ввел меня в этот другой мир и преподнес его мне на блюде с золотой каемкой; как протеже Пола Ван Зейла я обнаружил, что для меня открыты все двери. Но Пол сделал даже больше. Он обращался со мной точно так же, как с другими, а другие, глядя на него, обращались со мной как с равным. У этого окружения не было предубеждений, что придало мне уверенность в своих силах, чего мне так сильно не хватало.

В этом была положительная сторона моего пребывания в Бар-Харборе. Но была также и отрицательная сторона. Является спорным, как далеко такой циничный светский человек, как Пол Ван Зейл, мог зайти в руководстве компанией подростков, особенно таких неустойчивых и растерянных, как мы, — а я чувствовал себя в то время растерянным, потому что именно тогда я понял, что не хочу быть банкиром.

Конечно, отцу я не осмелился бы рассказать об этом. Он был тираном, и мы ужасно боялись его. Подобно твоему отцу, он был поглощен работой, поэтому, к нашему облегчению, мы не слишком много видели его. Правда, он был снисходителен к моим сестрам, по к моему брату и ко мне… Ты знаешь, когда-то у меня был старший брат? Он не отвечал требованиям отца, будучи внебрачным сыном, и отец постоянно бил его, пока как-то раз он не убежал из дому и никогда больше не возвращался. Он погиб в автомобильной катастрофе в Техасе в 1924 году. Только Господь знает, чем он там занимался, и никто никогда не решится об этом узнать. Отец сказал, что его имя не должно никогда упоминаться, а я, разумеется, стал старшим сыном и наследником…

На второе лето, которое я провел в Бар-Харборе, я, наконец, собрался с силами попросить у Пола совета. Но когда я признался, что не могу осмелиться сказать отцу, что не хочу быть банкиром, Пол сказал откровенно: «Если ты на самом деле ненавидишь эту идею, ты должен сказать ему об этом».