Хилари Норман - Чары

– Он подлый и гнусный человек, – сказала Мадлен. – Простите меня.

– Перестань извиняться, ma chère, – успокаивала ее Габриэль. – Нам всем нужно выпить чаю, или что-нибудь покрепче, и вернуться к нормальной жизни.

Она взглянула на часы на каминной доске.

– Ты куда-нибудь пойдешь сегодня, Мадлен?

– Я собиралась, мадам, но…

– Тогда иди и переоденься.

– Но… – Мадлен колебалась. – То, что сказал мой отчим… что меня нужно уволить… я думаю, вам нужно это сделать.

– Глупости, – уверенно сказал Эдуард.

– Но он будет делать вам гадости – я не могу этого допустить.

– У моего мужа отличный адвокат, – возразила Габриэль. – И поэтому тебе не о чем беспокоиться.

Антуан ждал ее в кафе уже больше часа, когда пришла Мадлен. Увидев ее лицо и разъяренные глаза, он заказал коньяк и заставил ее выпить несколько глотков, прежде чем позволил ей говорить.

– А теперь расскажи мне что произошло. Что плохо?

– Все.

– Уверен, что нет, – он погладил ее по щеке. Она рассказывала ему, и ее страдания вырастали по мере того, как она говорила.

– И теперь у меня нет иного выбора, как только уйти с этой работы.

– Люссаки никогда не предложат тебе такое.

– Конечно, я знаю – но я убеждена, что Стефан сделает то, что он грозился сделать, если я останусь. Я не вынесу, если стану причиной их беспокойства и неприятностей – они были так добры ко мне.

– Viens, – сказал Антуан, бросив деньги на столик и вставая.

– Куда?

– В лучшее место для решения проблем.

Они пошли в Люксембургский сад, и обнаружив, что бельведер не занят, сели. Оттуда был виден фонтан Медичи – вокруг них кипела жизнь, но сами они были в чудесном уединении.

– Все испорчено, – сказала Мадлен. – Теперь, когда они знают, где я. Париж был мой, – она в отчаянии прижимала руки к груди. – Моя жизнь была полностью отделена от них, без прошлого. А теперь они вторглись в мой собственный мир.

– Не совсем, – сказал Антуан. – Может быть, сейчас тебе так кажется, но это не так.

Он пожал плечами.

– Это был твой секрет, и теперь они, может, знают кое-какие факты – просто мелкие детали, вроде того, где ты была, и с кем ты виделась. Но это просто голый остов – и ничего больше.

Они ведь не проникли в твое сердце или твою голову – они не могут изменить твой опыт или твои чувства.

– Но у меня такое чувство, что за мной следят – даже теперь.

– Если б только не Сильвия послала это письмо, – Антуан покачал головой, его волосы слегка упали на лоб. – Мне тяжело думать, что это она предала нас.

– А кто еще мог это сделать?

– Действительно, кто? – его глаза были рассерженными. – Я думал, мы друзья – ты знаешь. Она работала у меня четыре года, а наш роман длился лишь три месяца. Я никогда не намекал на какие-либо обязательства, но и она тоже.

Мадлен сказала тихо:

– Ты говорил с ней о нас?

– Совсем немного – но Сильвия часто была в ресторане, когда мы с тобой разговаривали, да? Думаю, она слышала больше, чем нам кажется.

Его рот сжался в твердую полоску.

– Я так хотел остаться ее другом… я хотел, чтобы она знала – я ценю ее как человека, хотя люблю тебя.

– Что ты будешь делать?

Он закурил сигарету.

– Сильвия уйдет оттуда сегодня вечером.

– А ты уверен?

– Как ты можешь сомневаться?

Они ушли из бельведера и побрели, рука в руке, к восьмиугольному пруду, где дети играли с маленькими корабликами. Мадлен немного успокоилась, но у нее все равно оставалось тяжелое чувство, что ей нужно что-то менять, что семья Люссаков, которой она стольким обязана, не должна подвергаться риску – даже самого тривиального юридического толка.

– Поэты и писатели всегда приходили в этот парк в поисках вдохновения, – сказал ей Антуан. – Бодлер, Гюго, Жорж Санд – и художники тоже. Если я приходил сюда во время кризиса, то часто уходил, приняв мудрое решение. – Он улыбнулся. – Или по крайней мере с новой песней.

– А мой кризис?

– Он уже разрешился.

Антуан бросил на землю свою сигарету, затушил ее каблуком ботинка, и закурил новую.

– Пойдем ко мне, – сказал он мягко. – Пойдем со мной, во Флеретт – работать со мной, петь для меня. И жить со мной.

Мадлен посмотрела ему в лицо.

– Тебе просто нужна новая официантка, – сказала она, лишь наполовину поддразнивая его.

– Правильно.

– Ты думаешь, я готова? Я могу петь для публики?

– Мы скоро увидим – когда посетители уйдут или останутся.

– А твоя кровать? – она нежно бросила ему вызов. – Ты готов наконец разделить ее со мной?

Ее щеки запылали при этом вопросе.

– Мою кровать? – повторил он, и глаза его потемнели. – Мою жизнь… мое сердце.

Он помолчал.

– Если ты хочешь.

– Я хочу этого, – сказала Мадлен. – С того самого момента, когда впервые увидела тебя в саду Тюильри. И никогда не переставала хотеть.

Мадлен поселилась в маленькой квартирке над рестораном на углу рю де л'Эшад и рю Жакоб две недели спустя. Люссаки сначала пытались отговорить ее, и Андрэ плакала, не желая расставаться с ней, но вскоре семья Люссаков все же согласилась, что визит Стефана Джулиуса может иметь самые неприятные и непредсказуемые последствия.

– Ты нас не забудешь? – сказала Габриэль Люссак, когда пришел Антуан, чтобы забрать Мадлен. – А мы тебя, конечно, никогда не забудем, ma chère. Ты была самая необычная горничная, какую я только знала…

– Уникальная, – подхватил Эдуард, широко улыбаясь.

– Она была для нас больше, чем просто горничная, – всхлипнула Андрэ.

– Она была нашим другом, – сказала Элен.

– Вы думаете, дорогие, – улыбнулась Габриэль, – что мы сомневались в этом? Хоть один день?

– Мы никогда не относились к ней иначе, – проговорил Эдуард.

– Это правда, – Мадлен обняла Габриэль. – Могу я иногда заходить к вам, мадам? Если это удобно?

– Как это может быть неудобно? – ответил за них всех Эдуард, а потом повернулся к Антуану и крепко пожал его руку. – У меня такое чувство, словно у меня есть третья дочь, и я даю вам свое разрешение забрать ее с собой от нас. Хорошенько заботьтесь о ней, друг мой.

– Я надеюсь, вы как-нибудь зайдете к нам в гости во Флеретт? – спросил Антуан.

– Очень скоро, – обещал Эдуард. Вдруг Мадлен стала очень серьезной.

– И пожалуйста, вы должны мне поклясться, что скажете, если мой отчим станет причинять вам беспокойство.

Она помолчала.

– И что бы он ни делал, не говорите ему, где я.

– Ты теперь взрослая, ma chère, – сказала Габриэль. – Что ты делаешь, где ты живешь – касается только тебя, и никого больше.

В тот их первый вечер Антуан пошел вниз в ресторан один, чтобы дать время Мадлен распаковать свои вещи и спокойно приготовиться к работе. Но когда в половине восьмого она тоже сошла вниз, немножко волнуясь от мысли, что ей придется обслуживать столики, то обнаружила, что Флеретт был совершенно пустой.