Кэти Келли - Уроки разбитых сердец

Им никогда не жить вместе в наполненной солнцем нью-йоркской мансарде. Может, Джо вообще там не понравилось бы. Иззи толком не знала, какие дома или квартиры он предпочитает. Она ни разу не видела его жилья. Иззи лежала одна в своей девичьей постели в Тамарине, в комнатке, оклеенной светлыми обоями — она выбрала их сама в восемнадцать лет — и ветви яблони, качаясь под порывами ветра, негромко стучали в окно. Джо никогда не увидит этой комнаты и милых цей, напоминавших о прошлом. Он ничего не узнает о детстве Иззи и никогда не познакомится с бабулей.

«Иззи, ты безнадежная идиотка», — сказала она себе. Потом протерла глаза, прогоняя сон, отбросила одеяло и встала. И стоит оглядываться назад. Пришло время посмотреть вперед. Часы показывали начало двенадцатого. Иззи проспала пятнадцать часов, ей страшно хотелось есть и пить.

Все еще в футболке и пижамных штанах, она спустилась на первый этаж. Папы нигде не было видно, но в кофейнике Иззи обнаружила кофе, а рядом на столе лежала записка.

«Иззи, еда в холодильнике. Надеюсь, к тому времени, когда ты проснешься, кофе еще можно будет пить. Звони мне на мобильный, я собираюсь попозже заскочить в больницу. Позвони, если тебя нужно будет подвезти, в противном случае я вернусь в час».

Иззи выпила кофе, съела пару поджаренных кусочков ирландского хлеба, намазав их горьковатым апельсиновым конфитюром, потом приняла душ и проверила почту на своем «Блэкберри»[9]. Пришло послание от Карлы с пожеланием всего наилучшего, пара писем от коллег по работе и еще одно от Энди — соседа, жившего двумя этажами ниже. Он сожалел, что не смог дозвониться до Иззи, и спрашивал, не хочет ли она примкнуть к их небольшой компании и вместе отправиться в кино.

«Надо будет позвонить ему позже, сказать, что я в Ирландии», — отметила про себя Иззи. Следующее сообщение было от Стефана из «Супагерл». Речь шла о работе, и это послание Иззи смело переадресовала Карле. Джо не прислал ни строчки. Впрочем, он и раньше никогда не писал. «Слишком умен и осторожен, чтобы оставлять реальное свидетельство своей интрижки, — с горечью подумала Иззи. В конце концов, у него был адрес ее электронной почты, и если бы ему очень хотелось дать о себе знать, он написал бы. — Похожу, когда дело принимает крутой оборот, крутые парни находят себе других сексуальных партнерш. Поразительно, как ты только сумел так долго продержаться, Джо. Что ж, спасибо тебе и на том».

Перед уходом Иззи наскоро нацарапала и оставила на столе записку для отца: «Ушла в больницу, вероятно, увидимся там. На случай если не встретимся, буду дома вечером». Выйдя из дома, она зашагала к воротам.

Она успела забыть, какой крошечный городок Тамарин. Нью-Йорк — густонаселенный город, по сравнению, скажем, с Лос-Анджелесом, в том-то и прелесть жизни на Манхэттене: там всегда царит толчея. Тамарин же казался маленьким, будто игрушечным. Из одного конца города в другой можно было пройти пешком за полчаса, и за это время вам пришлось бы остановиться раз десять, чтобы перекинуться парой слов со знакомыми.

Пересекая город, Иззи задумалась, как бы сложилась ее жизнь в Тамарине. Может, это и есть лучший выход: оставить Нью-Йорк, а заодно и всех роковых мужчин, встречавшихся на ее пути, и жить простой, естественной жизнью здесь, где ее истинный дом. И все же Нью-Йорк — лучшее место для тех, кто не стремится пристать к иному берегу. Нью-Йорк подходит каждому и любого готов принять в свои объятия.

Бабушка никогда не давила на Иззи, желая вернуть ее домой. Лили не тот человек, который станет расставлять другому ловушки, спекулируя чувством долга или вины. За годы жизни в Нью-Йорке Иззи не услышала от нее ни слова жалобы или упрека за редкие звонки или слишком короткие визиты. Лили не подступалась к внучке с вопросами, не хочет ли та вернуться домой.

И теперь, медленно бредя по городу, где прошла большая часть жизни бабушки, Иззи с грустью думала о том, что не могла поговорить с ней о своем возвращении как раз тогда, когда так отчаянно этого хочется.

Почему, стоит кому-то заболеть, и мы тотчас же начинаем вспоминать все то, чем не успели поделиться с ним? Раньше и в голову не приходило, что между ней и бабушкой что-то осталось недосказанным, но теперь ее неотступно преследовали непроизнесенные слова, невысказанные мысли.

«Бабуля, прости, я так и не вышла замуж, и у меня нет детей. Я знаю, тебе хотелось бы увидеть правнуков, ты ведь так любишь малышей и хорошо умеешь с ними ладить. Со мной всегда была очень терпелива и добра. Но так уж получилось, что своей семьи у меня нет».

Что же еще она не успела сказать?

«Что ты думаешь о любви, бабуля? Я помню, как сильно ты любила дедушку. Но когда ты поняла, что любишь? Как к тебе пришло это чувство? Может, в дни вашей молодости все было проще? И вы долго не раздумывали, прежде чем пожениться? У нас все иначе, мы встречаемся, занимаемся любовью, потом расходимся, меняем партнеров и начинаем все заново. Неужели в этом все дело?»

Иззи где-то читала, что пары, прожившие вместе несколько лет до вступления в брак, разводятся чаще. Это показалось ей полной бессмыслицей.

Разумеется, нужно пожить с человеком бок о бок, чтобы как следует его узнать. Хотя бабуля вряд ли жила с дедушкой Робби до замужества. Пятьдесят лет назад в Тамарине такое было бы просто невозможно. И все же бабушка с дедом прожили долгую счастливую жизнь, хотя, должно быть, брак считался чертовски смелым поступком в те времена, когда женщины хранили девственность до замужества, а все, что творилось на супружеском ложе, было окутано покровом таинственности.

Может быть, людей удерживало вместе нежелание идти на разрыв?

Иззи дошла до Харбор-сквер, остановилась и с восхищением обвела глазами площадь. Не зря это место издревле считалось сердцем Тамарина. Когда-то здесь располагался местный рынок, и острый, соленый запах рыбы мешался с теплым духом привезенного на продажу скота. Теперь устилавшая брусчатку солома исчезла, а единственной живностью у кафе «Доротас» были собаки на поводках, гордо вышагивавшие впереди хозяев, но удивительное ощущение застывшего времени осталось. Толстенькие, приземистые пальмы навевали мысли о далеких экзотических странах и старинных кораблях, бросавших якорь в тамаринской бухте. Широкая, обсаженная деревьями площадь служила напоминанием о майоре Эммануэле Каване, приплывшем к ирландским берегам из Аргентины полтора столетия назад, чтобы пустить здесь корни, жениться на местной девушке и оставить после себя великолепную, огромную Харбор-сквер в память об открытых просторах любимого Буэнос-Айреса.