Барбара Вуд - Колыбельная для двоих

— Думать о непристойном акте так же грешно, как и заниматься им, — отец Криспин.

— Когда ты трогаешь себя, Иисус плачет, — сестра Джоан.

«Но я должна знать, — взмолилась Марии, лежа в темноте. — Я думала, что это сделал святой Себастьян, а доктор Вэйд сказал, что я сама это сделала. Я должна знать…»

Она закрыла глаза и представила святого Себастьяна. Она представила, что он стоит перед ней, его набедренная повязка лежит возле его ног. Она видела, как лунный свет освещал все впадинки и возвышенности его красивого мускулистого тела. Как из его многочисленных ран сочилась кровь. Как его глаза, задумчивые и прекрасные, взирали на нее с грустью и любовью. Ее рука нерешительно скользнула по бедру. В голове снова пронеслось: «Прости меня».

Глава 17

Ветер рассерженно трепал телефонные провода. Соседские кошки с наэлектризованной шерстью, изогнутыми спинами, прижатыми ушами, прыгая с забора на забор, шипели, словно хотели прогнать ветер прочь. Дом семьи Мэсси был погружен в темноту; возле него, на подъездной дороге, стояла машина Люссиль Мак-Фарленд.

В гостиной, в маленьком кружочке света, льющегося от горевшей свечи, находились две девушки. Мария с закрытыми глазами лежала на большом диване и слушала тихий голос Германи, которая, сидя на полу, декламировала: «О, это, это так тревожит мое и без того встревоженное сердце!» Германи читала небольшую книжку в мягком переплете, которая лежала у нее на коленях. Время от времени Мария вставала и подливала в пластиковые стаканчики пурпурное вино, бутылка с которым стояла возле свечи.

«Как только вижу я тебя, — цитировала Германи, склонившись над потрепанной книгой, — мой голос замолкает; язык немеет, под кожей пробегает изжигающий огонь». Она сделала небольшую паузу, веки ее задрожали, затем продолжила более тихим, мелодичным голосом: «Глаза не видят, в ушах звучит лишь шум; Ручьем стекает пот, волнение охватывает все члены, бледнее осенней травы, охваченной предсмертной лихорадкой, становлюсь я и слабею… растворяясь в любовном экстазе…»

— Как красиво, — пробормотала Мария, меняя положение своего отяжелевшего тела. Родителей Германи дома не было, поэтому девушки вовсю наслаждались тишиной и темнотой дома и еще бутылкой вина.

— Чьи это стихи? — спросила Мария.

— Сапфо, — ответила Германи, не поднимая головы. Она сидела, склонившись над книгой, шелковые волосы, ниспадая, скрывали ее лицо.

— Кого?

— Это древнегреческая поэтесса, она писала любовные стихи.

— И кто был тот счастливец?

Германи взяла стакан, сделала большой глоток сладкого вина.

— Она написала его для женщины по имени Аттида, — с придыханием произнесла Германи.

Мария резко распахнула глаза.

— Шутишь? Она написала любовное стихотворение для женщины?

Германи ничего не ответила. Она смотрела то на затасканную книгу, то на стакан с вином, затем, допив остатки, захлопнула книгу и вскинула голову. На ее устах играла ослепительная улыбка.

— Налей мне, Мария!

Мария, ойкнув, потянулась к бутылке, взяла ее, откупорила и наполнила оба стакана. Она пила вино очень редко, но находила его очень вкусным, дарящим эйфорию напитком.

— Ну… — раздался бархатный голос Германи, — когда ты идешь на рентген?

— На следующей неделе.

— Что он покажет?

— В основном скелет ребенка.

— Тебе страшно, Мария?

— Вроде нет… Ой! — Она схватилась рукой за живот. — Что-то она сегодня очень беспокойная! Должно быть, из-за вина. Вот. — Мария взяла руку Германи и положила ее на свой живот. — Чувствуешь, как пинается?

— Да. — Германи быстро отдернула руку.

— Знаешь, мы даже не купили еще детских вещей. Мама с папой хотят отдать ребенка на удочерение, а я не уверена, что хочу этого. Я могла бы заботиться о ней и учиться в школе. — Она взяла свой стакан, осушила его и потянулась за бутылкой. Комната, казалось, стала наполняться теплом. — Может быть, ты бы могла помогать мне. Что скажешь?

Германи смотрела на книгу, которую она держала в руке; ее взгляд, казалось, скользил по лицу изображенной на обложке женщины.

— Я ничего не знаю о младенцах, Мария, — сухо ответила она, — я не принадлежу к типу женщин-матерей. Я даже не уверена, что вообще когда-либо стану матерью.

Мария, повернувшись на бок и подперев голову рукой, взглянула на Германи. Было столько вещей, которых она хотела узнать у своей подруги, столько вопросов, которые она давно собиралась задать, но так и не решалась. Однако сейчас любопытство взяло верх, Мария осмелела от выпитого вина.

— Ты с Руди часто занимаешься сексом?

— Да.

— И как тебе удается не беременеть?

В глазах Германи блестело отражение пламени.

— Я использую диафрагму.

— Что используешь?

— Добродетельная ты моя католичка! Это всего лишь средство контрацепции. Избавляет Руди от необходимости пользоваться резинками.

— А…

— Я знаю, ты не веришь в контрацепцию.

— Ну, это ведь противоестественно, разве нет? Сексом занимаются, чтобы рожать детей.

— Сексом занимаются, чтобы получать удовольствие, Мария, а контрацепция делает женщину свободной. Мы тоже имеем право заниматься сексом когда хотим и сколько хотим и получать от него наслаждение, как это делают мужчины. Разве в законе написано, что мы должны ненавидеть секс и постоянно опасаться беременности?

Голос Марии снизился до шепота.

— А ты получаешь от него удовольствие?

Германи сделала паузу, затем залпом осушила свой стакан.

— Да.

Мария перекатилась на спину и уставилась на танцующие на потолке тени.

— Я тебе завидую. У тебя такие либеральные родители, и ты вольна делать то, что хочешь. Тебя не мучают угрызения совести и чувство вины. Это, наверное, чудесно. Как бы мне тоже хотелось это испытать, — она хихикнула, — хотелось бы попробовать, каково это!

Она закрыла глаза и подумала о чудесном открытии, которое она сделала, лежа ночью в постели, о том, что теперь она могла испытывать оргазм практически каждую ночь. Тот факт, что она должна была исповедоваться в этом каждую субботу старому отцу Игнатию, нисколько не убивал в ней желание делать это.

Ей было интересно, делает ли это Германи. Было интересно, часто ли они с Руди занимаются сексом. Каково это? Завидовала ее возможности наслаждаться им, а не нашептывать о нем по субботам спрятанному за перегородкой священнику. Мария завидовала тому, что у Германи была «продвинутая» мама, которая разрешала ей пользоваться появившимися недавно тампонами «Тампакс». Люссиль не позволяла Марии, говоря, что они разорвут ее девственную плеву. Она завидовала тому, что у нее был Руди, настоящий мужчина, с которым она могла заниматься любовью. Затем Мария подумала о докторе Вэйде.