Сандра БРАУН - ДЕНЬ ГРЕХА

Болото обладало свойством поглощать время, особенно в такие вот хмурые дни, когда, от рассвета до заката, из всех красок в природе существовали только различные оттенки серого. По прикидкам Грегори получалось, что прошло около тридцати шести часов с того момента, как он сбежал из дома Дредда, прошмыгнув мимо оглушительно храпящего косматого монстра.

Бейзил находился в другой комнате, спал на стуле у кровати миссис Дюваль, уронив голову на грудь. Это Грегори видел, уже когда крался мимо окна. Он боялся Бейзила, даже когда тот спал, и не без оснований: на коленях спящего безвольно лежала рука с пистолетом, которым Бейзил размахивал во время похищения.

Едва не подвывая от ужаса, Грегори пробрался к скользкому причалу и шагнул в лодку, которую приметил накануне. Только отвязав веревку и оттолкнувшись, он вдруг заметил, какая лодка маленькая. В какой-то момент он запаниковал: вдруг в ней пробито дно и она потонет? Не выкинул ли Бейзил штуку вроде испанских конкистадоров, сжигавших корабли, чтобы их войско не сбежало обратно?

В первые кошмарные минуты он сотню раз порывался вернуться назад. Но нет: Бейзила он все же боялся больше, чем болота. Грегори предпочитал неизвестный страх возможности погибнуть от руки Бейзила; а этот псих убьет – не поморщится.

Примерно через полчаса плавания Грегори наконец убедился, что дырки в днище нет и можно не опасаться потонуть в этой мерзкой жиже. Мотора у лодки не было, поэтому он просто греб веслами куда глаза глядят, пока не заныли спина и плечи. Грегори пугался каждого звука. Каждая мотнувшаяся тень приводила его в ужас. Глаза наполнялись слезами отчаяния, но он греб вслепую, двигаясь по этому враждебному водному пространству безо вся кого направления и убеждая себя, что сумеет сориентироваться, когда взойдет солнце.

Но появившееся солнце только увеличило его беспокойство. Дневной свет обнажил опасности, доселе щадяще скрываемые темнотой. Каждый всплеск воды теперь таил в себе ужасающую конкретность: то выброс ядовитого газа, то злобного крокодила, проплывавшего едва ли не рядом с лодкой. Со свирепым клекотом, почти касаясь поверхности воды, летали громадные птицы.

А еще сводила с ума монотонность окружающего пейзажа. Каждый раз Грегори надеялся, что вот за тем поворотом он наконец увидит перемены в этом адском единообразии. Но он плыл, плыл уже, кажется, много миль и видел только одно: тусклый свет и скользящие тени.

К полудню первого дня он понял, что безнадежно заблудился. Накатила невероятная усталость: ведь он не спал всю прошлую ночь. Избитое тело болело сильнее, чем накануне. Один глаз совершенно заплыл. Распухшие ноздри мешали дышать, и из носа то и дело текла кровь. Грегори осторожно ощупал кончиками пальцев губы – они вздулись и болели.

Болело, впрочем, все: и внутри, и снаружи. Он отдал бы сейчас миллион долларов за таблетку аспирина; но, даже если бы она у него вдруг оказалась – он не смог бы выпить ее без воды. Убегая, он был уверен, что скоро – ну, часа через два-три – выберется из болота, поест и уедет в Нью-Орлеан; поэтому не захватил с собой ничего из провизии, а главное – не взял воды.

Но отсутствие еды представлялось не таким страшным делом по сравнению с вероятностью загнуться здесь одному, среди дикой, отторгающей его природы. Какой бесславный конец для мальчика, выросшего в довольстве и благополучии, отпрыска богатого американского семейства!

Но, когда Грегори оказывался у берега твердой земли, он не пытался выбраться на сушу. Самым ужасным периодом его жизни – не считая последней недели – было пребывание в летнем лагере, куда его отправили однажды, чтобы «закалить душу и тело». Бойскаута из Грегори не вышло. Через две недели отчаявшееся начальство позвонило родителям мальчика и пообещало вернуть деньги, уплаченные за путевку, если его отсюда заберут.

Даже опытные охотники и рыболовы часто становились жертвами болота и живущих на нем тварей. Грегори читал в газетах о подобных жутких случаях. Люди исчезали, и родные даже не ведали, какая горькая участь постигла их несчастные души. Если Грегори Джеймс не смог продержаться в летнем лагере, то уж где ему выжить на болоте: он не обладал для этого ни физическими, ни моральными, ни эмоциональными качествами. Поэтому для него брести через трясину пешком было равносильно самоубийству.

Пока он в лодке, у него остается хоть какой-то шанс. Это, конечно, не катер с мотором, но по крайней мере своего рода плавучий остров, относительная гарантия безопасности. Лодка защищает его от прямых контактов с крокодилами и ядовитыми змеями.

Но тянулись часы, и его надежды на спасение угасали. Грегори не помнил уже, в какой момент он сдался, сложил весла, лег на дно зловонной лодки и стал ждать смерти. Может быть, это было вчера, но он очень смутно помнил прошедшую ночь. И когда хмурые облака разразились дождем, вчера или сегодня?

Сейчас снова наступила ночь. Из-за облаков изредка выплывала луна. Это было красиво. Мерцающий лунный свет придавал пейзажу некое подобие романтики. Если удастся заснуть, может, он снова увидит себя на бродвейской сцене в главной роли. Зрители будут восторженно хлопать и восхищаться его игрой.

Внезапно дремоту рассеял яркий свет, слепящий даже через закрытые веки. Грегори инстинктивно прикрыл глаза ладонью. Он услышал обращенные к нему слова, но не понял их смысла. Попытался что-то сказать сам, но не смог произнести ни звука.

В луче света появились огромные руки. Они вынули его из лодки и бесцеремонно бросили на сырую землю. Как мягко лежать на теплой грязи! Грегори свернулся калачиком, попробовал снова заснуть и увидеть тот же сон.

Но его перевернули на спину и усадили. Прижали что-то к губам, и Грегори вскрикнул от боли и страха. Потом начал жадно, захлебываясь, пить, резко закашлялся.

Откашлявшись, он попробовал заговорить:

– Сп… спасибо.

Губы едва слушались, словно после посещения зубного врача. Грегори провел по ним языком и ощутил привкус крови.

Ослепивший его свет, к счастью, погасили, но было достаточно светло, чтобы разглядеть заляпанные грязью высокие сапоги его спасителей. Штанины засунуты в сапоги. Совершенно некстати Грегори подумалось, что он никогда в жизни не засовывал брючин в сапоги.

Он пытался произвести в голове сложное вычисление: четыре сапога – значит, два человека.

Они говорили между собой тихими голосами, и Грегори не разбирал слов. Он слегка запрокинул голову, желая снова поблагодарить их за спасение, но, когда увидел их лица, слова замерли на его распухших губах и он потерял сознание.

– Который час?

При звуке ее голоса Берк обернулся. Она сидела на кровати и терла глаза ладонями.