Ты – моё проклятие - Лина Манило

– Это шутка, да? – Мне кажется, что кто-то выстрелил прямо мне в голову, сбил на землю и сейчас топчет, а я всё никак не умру. – Клим, скажи, что это шутка! Я не понимаю. Мама не могла ему изменять, она любила его. И он её, всегда дни рождения её отмечал, даже после смерти, подарки покупал. Не может этого быть, та женщина ошиблась. Могла же она ошибиться? Да, конечно, могла!

Я пытаюсь докричаться до Клима, убедить его выкинуть эти глупости из головы, потому что… потому что он явно нездоров. Сошёл с ума или я сошла, а может, весь мир окончательно слетел с оси, и сейчас летит в пропасть на полной скорости.

– Твоя мать не изменяла отцу, – доносится голос Клима сквозь шум в ушах. – Маша, нет. Это важно!

Я пытаюсь вникнуть в смысл его слов, но горло сжимает спазм, а кожа на предплечьях начинает дико зудеть. Вырываю руки из хватки Клима, тру кожу, пытаясь унять нервную дрожь, искрами покалывающую тело.

– Блядь, молчать надо было, – почти рычит Клим и жёстко фиксирует мой затылок рукой. Прижимается своим лбом к моему, а я дышу часто-часто, пытаясь собраться и понять, что делать со всем этим дальше. – Идиот я, Бабочка. Лучше бы молчал.

В его голосе столько искренности, и это действует на меня, как мощный пинок. Словно я долго тонула, и вдруг чья-то рука схватила меня за шкирку и вытолкнула на поверхность.

– Клим, я всё равно ничего не понимаю, – шепчу, сминая толстовку на его груди. Потому что отчаянно не знаю, куда деть руки, а тело требует тактильного контакта, чтобы окончательно не потерять ориентир. – Если мама не изменяла, а отец мне не родной… как? Ты же сам понимаешь, что это глупость. Чья-то тупая шутка!

Клим тяжело вздыхает, присаживается на стул рядом и одним мощным движением перетягивает меня на свои колени. В кольце его рук тихо и безопасно, уютно и тепло. Держусь за это ощущение, впитываю его кожей и всеми рецепторами, а внутри гулко звенит и вибрирует пустота. Она чёрная и липкая, а голос Клима успокаивает.

Он рассказывает о своих догадках, о путешествии в глушь к бывшей акушерке, о её рассказе, о том, что отец всё подтвердил. Каждое слово калёным железом ставит метки на моей коже, и я морщусь от физической боли. Мой мир действительно уже не будет прежним, и я закрываю глаза, хватаясь за Клима, как за тоненькую соломинку.

Голос Клима становится тише. Он укачивает меня, напевая глупую песню, которая мне так нравилась в детстве и без которой отказывалась засыпать. Надо же, он помнит её.

А во сне вижу маму. Такой, какой помню её. Она стоит напротив, ветер треплет её светлые волосы, улыбается мне, теребя в руках конец яркой шали. Мама очень любила разноцветные платки, шали и палантины, всегда накрывала ими плечи, всегда кутала меня в них. А я пытаюсь ей что-то сказать, но вдруг понимаю, что слова – лишние. Несмотря ни на что, несмотря на новые факты моей биографии, я люблю её. И это ничто не в силах изменить.

Глава 47

Клим.

– Мне нужно с Савельевым пообщаться, – говорю, целуя едва проснувшуюся Машу в висок. – Это важно.

Мне не хочется оставлять её одну, но и быть в стороне не могу. Нам об очень многом нужно поговорить с хозяином дома.

– Он вернулся? – сонно жмурится, кутаясь в клетчатый плед, а я киваю. – Иди, конечно. Меня не надо сторожить.

Бабочка пытается улыбнуться, хотя я и вижу по выражению глаз, по бледности на щеках: даётся ей это непросто.

Когда она выключилась, как поломанная радиола, я ещё долго пел ту дурацкую песню. Не знаю, как вообще вспомнил её, чудо какое-то. Наверное, подсознание сработало, иначе не могу объяснить. А потом понял, что нужно срочно найти в этом доме комнату, в которой Маша сможет выспаться. Хотя бы попытаться.

Плевать, что не спрашивал разрешения у Савельева – уж как-нибудь переживёт. Потому подхватил Бабочку в воздух – такую лёгкую, невесомую, вздрагивающую во сне – и потащил вверх по лестнице. Толкнул первую попавшуюся дверь плечом, принюхался, и внутренний цербер дал добро.

– Иди, Клим, всё нормально, – буквально отпихивает от себя, а я поднимаюсь на ноги. – Со мной всё будет хорошо. Ты же помнишь, что Бабочка – сильная? Справлюсь.

Мне хочется ещё что-то сказать, но не могу терять время. Чем быстрее поговорю с Савельевым и окончательно всё для себя проясню, тем лучше. А с Машей у нас впереди ещё много дней и ночей, чтобы всё-всё обсудить – это единственное, во что я верю. Но пока нужно закрыть все гештальты, чтобы ничего больше в прошлое не тянуло.

Осторожно прикрываю дверь, встряхиваю головой, чтобы отогнать навязчивые дурные мысли, которые, точно рой диких пчёл, жалят больно. До асфиксии и опухолей на сердце.

Савельева нахожу на первом этаже. Стоит, задумчивый, возле открытого бара. Больше похож на памятник самому себе, настолько напряжены плечи и неподвижна поза. Откашливаюсь, а он резко оборачивается в мою сторону. Глаза под тяжёлыми веками впиваются в меня, но взгляд теплеет почти мгновенно.

– Давай выпьем, Клим Петрович, – взмахивает рукой, очерчивая контуры подсвеченного диодами переполненного бара. – Что предпочитаешь?

Собственно, почему бы и нет? Впереди длинная ночь. Очень длинная.

– Коньяк, пожалуй.

Савельев одобрительно крякает и извлекает из глубины «пузатую» бутылку с тёмной жидкостью. Ставит её на середину столика, в самый центр, а рядом будто бы из воздуха материализуется парочка округлых стаканов из тонкого стекла.

– Мне кажется, мы заслужили. – Савельев споро распечатывает бутылку и разливает коньяк. – Пока так, потом, может, какую закуску организуем.

Киваю, хотя есть мне совершенно не хочется. Пить, честно признаться, тоже, но чем-то нужно заглушить гудящее в венах напряжение.

– Маша спит, – указываю рукой на лестницу, а Савельев отмахивается, мол, никаких проблем. – Ей нехорошо стало, я отнёс наверх.

– Пей, мальчик, – подталкивает ко мне ближе бокал хозяин дома и единственный человек со стороны, которому я так поверил. Хотя рисковал безумно, но ни разу