Лайза Аппиньянези - Память и желание. Книга 1

Сильви все время отдавала младенцу, она прониклась необычайным интересом к этой едва начавшейся маленькой жизни. Жакоба поражало, как сосредоточенно его жена выполняет свои материнские обязанности. Если позволяла погода, Сильви немедленно выкатывала коляску с ребенком в лес, чтобы Лео дышал воздухом. Когда они возвращались домой, Сильви сидела с ребенком целыми часами, играя, следя за выражением его личика, за тянущимися к ней ручонками. По ночам кроватка Лео стояла рядом с ее постелью, и Сильви моментально просыпалась от каждого, даже еле слышного писка. Функции няни были сведены до минимума.

Стоило Жакобу взять сына на руки, как в глазах Сильви сразу же зажигался огонек страха. Она ревниво и нервозно наблюдала, как отец возится с малышом, и если Жакоб пытался затеять какую-нибудь шумную возню, немедленно отбирала у него ребенка. Боясь ее расстроить, Жардин не решался лишний раз прикоснуться к собственному сыну. Он чувствовал себя чужаком, которому нет доступа в магический круг родительской любви. На эту тему они с Сильви никогда не разговаривали. Они вообще мало теперь общались друг с другом. Жили рядом, но не вместе.

Ранней весной, когда деревья Венсенского леса оделись свежей зеленью, а на лужайках распустились колокольчики и нарциссы, в гости к Жардинам приехали принцесса Матильда и Фиалка. Все воскресенье Жакоб провел в обществе малышки. Она визжала от восторга, играя с ним в самые разнообразные игры. Сначала в прятки, потом они вдвоем гонялись за воображаемыми чудовищами, живущими в чаще. Девочка пугливо прижималась к Жакобу и несколько раз за день награждала его букетиками полевых цветов. Вся отцовская любовь, которую Жакоб был вынужден сдерживать, общаясь с сыном, выплеснулась на Фиалку. А Сильви и принцесса тем временем чинно прогуливались по тенистым аллеям, катя перед собой коляску с маленьким Лео.

Вечером все собрались в просторной гостиной, окна которой выходили в сад. В камине весело потрескивал огонь. Анита подавала кофе со сливками и венские кексы собственного изготовления. Фиалка внезапно заинтересовалась маленьким Лео и, пользуясь тем, что взрослые были увлечены разговором, попыталась взять его на руки.

– Нет! – отчаянно закричала Сильви. Она вскочила со стула, вырвала у девочки Лео и влепила Фиалке пощечину.

– Сильви! – гневно воскликнул Жакоб. – В этом не было никакой необходимости.

Он прижал Фиалку к себе.

Сильви молчала, вцепившись в своего сына. Потом злобно процедила:

– Тебе нет дела до моего мальчика. Ты совершенно им не интересуешься. Тебе нужна только эта девчонка. – И она бросилась вон из комнаты, унося с собой плачущего Лео.

Жакоб беспомощно посмотрел на задумчивую принцессу Матильду и пожал плечами.

Летом 1939 года Лео исполнилось полтора годика. Его темные волосы посветлели, превратились в светлые кудри. И тут у Сильви возник новый план – съездить с сыном в Польшу. Ей хотелось показать мальчика няне, а также своим деду и бабке. Она мечтала привезти няню в Париж, чтобы та ухаживала за Лео так же, как в свое время за маленькой Сильви и Тадеушем. Жакоб пытался ее отговорить от этой затеи, но тщетно. Сильви не желала ничего слушать ни о приближающейся войне, ни о захватнических планах Гитлера, для которого Польша являлась вожделенным «жизненным пространством». Сильви приняла решение и не собиралась его менять.

Она была уверена, что Польша даст героический отпор Гитлеру. И потом, разве не обещала ее родине свою поддержку Великобритания?

– Но это нелепо, Сильви, – в сотый раз повторял Жакоб. – Ты ведь даже не знаешь, жива ли эта твоя бабушка.

– Она жива, я знаю, – твердила Сильви.

За месяцы, прошедшие после родов, Сильви вернула былую стройность и стала еще прекраснее, чем до беременности. Глаза ее излучали глубокий, мягкий блеск, источали безмятежное, неземное сияние. Движения Сильви приобрели плавность и уверенное изящество, кожа стала еще более свежей и нежной. Несколько раз Жакоб, не в силах сдержаться, проводил рукой по пышному золоту ее волос. Сильви не обращала на это внимания. Однажды она взглянула на него рассеянными глазами и небрежно чмокнула в щеку. Жакоб ответил на поцелуй и почувствовал слабый огонек страсти, разгорающийся в Сильви. Он сделал все, чтобы разжечь из этого огонька костер. Они исступленно занимались любовью, но в самый разгар страстных объятий Сильви вдруг оттолкнула его и высвободилась. Сам не свой от бешенства, Жакоб сел в автомобиль и на сумасшедшей скорости помчался в Париж. Впервые в жизни он нашел утешение в объятиях проститутки на улице Сен-Дени.

И все же в эти дни мысли Жакоба были заняты не семейными неурядицами, а мировыми проблемами. Британский премьер-министр Чемберлен и французский премьер-министр Даладье были довольны подписанным в октябре 1938 года Мюнхенским договором с Гитлером, практически подарившим Германии Чехословакию. Но теперь, год спустя, разглагольствования Чемберлена о «вечном мире» казались пустой болтовней. Впрочем, Жакоб не верил им и тогда, после Мюнхена. Европейские державы позволяли себя дурачить, делали вид, что никакой угрозы не существует. Жакоб знал – война во имя нацистского «нового порядка» неизбежна.

Париж был переполнен беженцами из Германии, Австрии и Чехословакии. Жакоб слушал их рассказы о концентрационных лагерях, о звериной жестокости с плохо скрываемой яростью. Он чувствовал, что европейская цивилизация приближается к гибели. В этой ситуации доктор Жардин мало что мог сделать. Он находил для эмигрантов работу и жилище, доставал деньги, помогал получить визы и официальные бумаги.

Летом 19З9 года клиника для рабочих, которую Жардин-старший построил на окраине Марселя, превратилась в убежище для врачей-эмигрантов.

– Кто бы мог подумать, – иронически вздыхал Жардин-отец. – На склоне лет я должен окружать себя теми самыми психоаналитиками, с которыми всю жизнь боролся!

Жакоб любовно хлопал отца по плечу. Он часто приезжал сюда вместе с Сильви и Лео. Семья подолгу жила в отцовском доме, который стоял над городом, на поросшем соснами холме.

– Ничего, мы еще перетащим тебя на свою сторону, – говорил Жакоб.

Старый доктор Жардин морщился, глядя вдаль – на синий простор Средиземного моря.

– Ни за что на свете!

И тем не менее он не только дал работу в клинике врачам-эмигрантам, но и поселил некоторых из них в своем просторном доме. Лео рос среди иностранных детишек и первые свои слова произнес по-немецки. Мать Жакоба была занята устройством разросшегося домашнего хозяйства. Несмотря на возраст, ее лицо сохранило фарфоровую тонкость черт, хотя с каждым днем черты эти все больше и больше омрачались беспокойством.