Сьюзан Ховач - Грехи отцов. Том 2

— Нет, — сказал я, — я имею в виду парней, подобных тебе, которые не могут трахаться должным образом, и их охватывает нервная дрожь, когда они слушают рассказы о парнях, которые могут это делать.

— Скотт! — изумленно сказала Вики.

— Боже, как смешно! — воскликнул Кевин. — Как я могу устоять перед подобным вызовом? Разреши мне купить тебе немного содовой или чего-нибудь еще, Скотт, — содовая в ресторане «Времена года»! Какой шик! — а теперь ты должен объяснить мне, что ты вкладываешь в выражение «должным образом», когда используешь его в связи с выражением «трахаться»?

— Как-нибудь в другой раз. — Я был уже взбешен, что играл ему на руку. Бросив несколько купюр на стол, я подошел ближе к Вики. — Пойдем, дорогая, — сказал я, легко взяв ее за руку. — Я отвезу тебя домой.

Вики отдернула руку.

— Я хочу знать, что случилось с Себастьяном.

Я старался сохранить самообладание и сказал беспристрастно:

— Он сегодня уволен из банка Ван Зейла. Он сам в этом виноват. Он пытался объяснить твоему отцу, как управлять фирмой.

— Ох, извини меня, — сказал Кевин как ни в чем не бывало, — но я думаю, что Вики должна знать правду, вместо твоей сильно искаженной версии событий!

Я повернулся к нему.

— Это не твое дело! Что, черт возьми, ты знаешь об этой истории?

— Почти все, что там произошло. Себастьян и Нейл были у меня сегодня по очереди, и каждый выпил со мной виски «Уайлд Тюрки».

— В таком случае ты слишком пьян, чтобы вступать в разговоры!

— Я никогда не бываю слишком пьян, чтобы вступать в разговоры, но полагаю, что ты всегда слишком скрытен, чтобы разговаривать. А жаль. В некотором смысле мне очень жаль тебя. Вики, дорогая, ты представляешь ясно, какие проблемы встанут перед тобой вместе с этим парнем?

— Ну, ты проклятый ублюдок…

— Скотт, пожалуйста! Кевин…

— Это его проблемы, дорогая. Он слишком запутался, чтобы общаться с кем-нибудь подобающим образом. Он может иметь дело лишь со своим честолюбием. Если бы он не был так опасен, он был бы просто жалок.

— Ты ублюдок, ты сукин сын, ты жалкий затраханный педераст…

— Не будем затрагивать вопросы секса, хорошо? Это так скучно и неуместно…

— …что дает тебе право быть мне судьей? Что заставляет тебя думать, что у тебя есть некоторый данный Богом талант, чтобы обсуждать людей и ставить безапелляционный диагноз, когда тебе не известны даже все факты? Ты ничего не знаешь обо мне и ничего о моей ситуации! А теперь, черт возьми, убирайся с моей дороги и оставь нас одних, или, клянусь, я вобью тебе зубы в твою глотку и превращу твое лицо в месиво!

Я говорил тихо, но постепенно мой голос звучал все громче и громче; и наконец я заметил, что наша ссора привлекла внимание к нашему столу, и все обернулись с удивлением в нашу сторону. Метрдотель, чувствуя беду, наблюдал за нами с ужасом.

Наступило молчание. Боковым зрением, я видел выражение серых глаз Вики, потемневших на светлом лице, но отчетливо я видел только Кевина. Он был далеко не трезв, но держал свой бокал с вином так, что не было очевидных признаков опьянения. Он не двигался и твердо стоял на ногах. Его речь была ясна и язвительна; согласные звуки произносились внятно. Только манеры выдавали его; его характерная галантная непосредственность исчезла, и проявилась грубая ворчливая суть его личности; с его лица спала его обычная маска. Ямочка на подбородке углубилась, его подернутые влагой коричневые глаза с длинными ресницами блестели, квадратный подбородок был твердым. Казалось, что он вот-вот прыгнет на меня, но я знал, что он этого никогда не сделает. Такие люди никогда этого не делают.

— Однако как ожесточенно! — сказал, наконец, Кевин приятным голосом, снова надевая свою привычную маску. — Я ненавижу ожесточение. Но, возможно, благодаря именно такому поведению ты чувствуешь себя более мужественно. Спокойной ночи, Вики. Я уйду до того, как Скотт превратит это происшествие в ссору в закусочной. Мне жаль, что я расстроил тебя. Он ушел. Я резко сел.

— Может быть, подать десерт, сэр? — пробормотал метрдотель, стараясь скорее восстановить прежний порядок. — Кофе? Коньяк?

Коньяк. Коньяк. Реми Мартини. Хеннеси. Темный коричневый коньяк, теплый коричневый коньяк, пряный горький коньяк — я мог нюхать его, пробовать на язык, и внезапно я снова оказался в средиземноморском порту, и в бухте стоял мрачный военный корабль, на котором надо было возвращаться из увольнения на берегу. Я увидел разбитые бутылки и сломанную мебель; я слышал, как капитан корабля говорил: «Парни, подобные тебе, всегда причиняют беспокойство»; я чувствовал боль, когда корабельный врач перевязывал рану на моей голове, и самое худшее из всего, что я мог вспомнить, — это был стыд, когда я проснулся на следующее утро и сказал себе, что непригоден для жизни.

— Не надо коньяка, — сказал я громко в шикарном нью-йоркском ресторане через двадцать лет. — Не надо ничего.

— Не надо пива, — сказал я хозяину пивной в Мэллингеме после посещения могилы своего отца в 1946 году. — Только имбирный эль.

Вики встала.

— Пожалуйста, я хочу уйти сейчас, — сказала она в ресторане «Времена года» в 1963 году.

«Даю тебе сколько угодно времени», — сказала смерть бергмановскому рыцарю из мира моих фантазий, — «но если ты сделаешь хоть один фальшивый шаг, я тебя подстерегу».

Таким жизненным был этот образ Смерти, что я понял, что ищу его, но, когда мы вышли на Парковую авеню, я увидел ярко светящийся небоскреб «Панам», и в следующий момент я остановил машину, открыл дверцу, не решаясь назвать адрес.

— Ты хочешь поехать ко мне? — услышал я свой голос, обращенный к Вики.

— К тебе? — спросила она твердо и грубо. — Боже, я думала, что ты никого никогда туда не приглашаешь!

— Я хочу, чтобы ты увидела мою квартиру.

Ее глаза были полны слез, но все, что она сказала, было:

— Благодарю. Да, мне хочется посмотреть ее, — и когда я снова взял ее за руку, она ее не отдернула.

Автомобиль двигался по жилым кварталам города. Некоторое время мы молчали, но, наконец, я сказал:

— Я сожалею. Прости меня. Я не понимаю, как это случилось. Был такой ужасный день.

— Это все, что ты хочешь сказать?

— Я…

— Кевин не врал? Ты собираешься быть таким же неразговорчивым, как всегда?

— Ну, я… Вики, ты не должна слушать его…

— Нет, ты единственный, кого я должна выслушать. Я слушаю прямо сейчас. Но я ничего не слышу.

— Я… Послушай…

— Да?

— Я хочу говорить, — сказал я, — я действительно хочу. Вот почему я пригласил тебя к себе. Я… не хочу быть больше здесь один… отрезанный ломоть…