Терри Макмиллан - В ожидании счастья

От дыма в ее кабинете уже нечем было дышать. Затрещал селектор.

— Герберт звонит, вторая линия, — сообщила секретарша.

Интересно, а теперь что ему нужно? Он уже звонил утром. Да и сейчас еще только одиннадцать. Бернадин взяла трубку:

— Да, Герберт, я слушаю.

— Я хотел спросить, что ты делаешь в обед.

— Я занята.

— А поужинать сходить?

— Я очень занята. А дома ты когда-нибудь ешь?

— Нет, если меня не вынуждают. Я бы хотел с тобой куда-нибудь сходить.

— Послушай, Герберт, у меня просто гора работы. Скорее всего, мне придется просидеть здесь допоздна, и я вообще не знаю, когда освобожусь.

— А вечером сегодня, когда дети спать лягут, можно, я к тебе зайду ненадолго?

— Ты в своем уме? Знаешь, Герберт, по-моему, наши отношения зашли несколько дальше, чем мне бы хотелось.

В дверь заглянула секретарша:

— По первой линии звонят из школы. Оника заболела.

— Черт! Герберт, все, мне надо бежать, что-то случилось с дочкой. Я тебе позвоню на следующей неделе. — Бернадин переключилась на другую линию, сердце колотилось как бешеное. — Что с моей девочкой? — спросила она.

Школьная медсестра сказала, что у Оники температура 39,3, и ее нужно поскорее забрать и, если температура не упадет, немедленно отвезти к врачу. Забрать? Господи, не могу я вот так все бросить, и ехать за ней. Первым желанием было позвонить Джону, но она вспомнила, что он в Мексике. В отпуск уехал. Она закурила сигарету, не замечая, что недокуренная все еще дымится в пепельнице. До школы минут двадцать — двадцать пять на машине.

— Выезжаю немедленно, — сказала она и повесила трубку. Она глубоко затянулась и закашлялась: дым попал не в то горло. Посмотрела на стол. Потом на календарь. Если всю неделю работать допоздна и в выходные, может, и успеет с цифрами, подумала она. Дело дрянь. Придется брать няньку, но и это не выход. С тех пор, как у нее началось это подобие романа с Гербертом, на детей времени почти не оставалось. Пора заканчивать: дети важнее, да и Герберт уже начинает на нервы действовать.

Она смяла сигарету и схватила сумочку. На ходу бросила секретарше:

— Если получится, постараюсь вернуться. Если позвонят из банка, скажи, я им завтра перезвоню. Если будут звонить из Юты, скажешь, что чеки я отправила. Ой, да, в миссии „Палмз" в восемьдесят втором номере должны менять ковер. Позвони, проверь, сделали или нет. Что еще?

— Поезжайте, — сказала секретарша. — Если что, я вам домой позвоню.

— Да, чуть не забыла. — Бернадин бросилась назад в кабинет, вытащила из журнала чек и вернулась в приемную. — Это за кондиционер. Должны прийти с часу до двух.

Уже в дверях Бернадин подумала, что надо было оставить секретарше еще кучу подобных указаний, но что конкретно — не могла сообразить. Ей было не до этого. Когда она приехала в школу, температуру Онике уже сбили до 37,2. Дома Оника немножко кашляла, из носа текло, но температура не поднималась. Утром, до школы, никаких симптомов простуды у девочки не было. Бернадин дала Онике чайную ложку детского жаропонижающего, уложила в кровать и прилегла рядом, каждые пятнадцать минут проверяя лобик, и встала только, когда жар спал и Оника задремала.

Бернадин сидела на кухне и разговаривала по телефону с секретаршей, когда на пороге, вся дрожа, появилась Оника.

— Что случилось? — испугалась Бернадин.

— Мне жарко, — пробормотала девочка, обхватив себя руками и не переставая дрожать.

Бернадин пощупала дочке лоб. Жар. Сказала секретарше, что перезвонит, и вызвала „скорую". Ей ответили, что машина будет через десять минут. Но дом-то на холмах, будь они неладны, значит, времени точно уйдет гораздо больше. Нет, ждать нельзя, девочке совсем плохо. Она подхватила Онику на руки и понесла в машину.

— Все будет хорошо, детка, все будет хорошо. Где болит?

Оника прижалась к ней:

— Мама, теперь мне холодно.

— Сейчас, солнышко. — Бернадин бегом вернулась в гараж, схватила первое, что попалось под руку — банное полотенце из корзины с нестираным бельем и завернула в него Онику.

— Так лучше?

Оника кивнула и прислонилась головой к стеклу. Бернадин захлопнула двери и так быстро вывела машину, что опрокинула урну с мусором. Неважно, останавливаться некогда. В шести кварталах от дома она заметила „скорую" и засигналила. Машина тут же развернулась, и из нее к ним бросился врач. Вдвоем с Бернадин они вынули Онику из „Черроки", уложили в „скорую", и, завывая сиреной, машина рванула вниз по холму. Бернадин ехала следом, теряясь в догадках, что же случилось с девочкой. Закурила. По радио Джанет Джексон пела: „Что ты сделал со мной", Бернадин с остервенением нажала на „стоп" и буркнула: „Ничего, сучка".

Когда они подъехали к приемному покою больницы, Бернадин и вовсе перестала соображать от волнения. Она подскочила к дверцам „скорой" раньше, чем врач успел их открыть:

— С ней все будет в порядке? Что с моей девочкой?

— Не волнуйтесь, мэм, просто ушная инфекция, все будет в норме. Сейчас понизим температуру, пока у нее 40. Вы сейчас пройдите в приемный покой, зарегистрируйте девочку, а мы вам через несколько минут сообщим, как дела. И, пожалуйста, не волнуйтесь.

В регистратуре Бернадин ответила на миллион и один вопрос и подписала кучу бумажек. Очень хотелось курить, но, разумеется, это запрещено. Прождав пятнадцать минут, она вышла на улицу, выкурила сигарету и вернулась обратно. Прошло еще пятнадцать минут. Она снова вышла на улицу и закурила вторую. Наконец к ней вышла медсестра и сказала, что Онике лучше и Бернадин может пройти к дочери.

Бросив сигарету, Бернадин почти побежала внутрь здания. Оника лежала на каталке и выглядела гораздо лучше, чем полчаса назад.

— Как ты, моя маленькая? — наклонилась к ней Бернадин, целуя щечки, ручки и гладя девочку по головке.

— Хорошо, — сказала она. — Мама, я домой хочу.

К ним подошел врач.

— Очень хорошо, что вы нам вовремя позвонили. Ушные воспаления могут быть очень опасными, чего многие не понимают. Как только температура у ребенка поднимается до 40,5, могут появиться судороги и произойти необратимые изменения мозга.

Бернадин встала.

— Но я не понимаю, как и когда она могла заболеть. Утром, когда я отвезла ее в школу, все было в порядке. Потом мне позвонила школьная медсестра и сказала, что у Оники 39,3. Домой мы приехали, у нее было 37,2. Каждые пятнадцать минут я проверяла лоб, а температуру мерила каждые полчаса и все время было 37,2. А потом смотрю, она стоит передо мной и дрожит как осиновый лист.

— Болезнь развивается буквально в считанные минуты. Но похоже, сейчас опасность позади. Скажи маме, что мы тебе дали, — обратился он к Онике.