Патриция Хилсбург - Изгнание из Эдема Книга 1

— Все это очень тонко замечено, уважаемая леди, но ведь с вами и вправду невозможно ужиться.

Стэфани посмотрела на нее, как на неодушевленный предмет, но все же ответила:

— Зато любой, кто пожелает, по-видимому, может ужиться с вами, а вы — с любым.

Патриция не смогла ничего ответить на этот выпад и только обиженно посмотрела на Джона Фархшема, который тут же решил поддержать Патрицию.

— Полли говорит истинную правду. С тобой никто не в силах ужиться. — Почти мягко и с сочувствием сказал Фархшем, и еще сильнее прижал к себе Патрицию.

Стэфани остановилась около этой парочки и без раздражения, но довольно требовательно воскликнула:

— Но почему? Почему?

Сэдверборг заволновался и попытался отвлечь внимание Стэфани на себя:

— Будьте благоразумны, миссис Фархшем!

— Я совершенно благоразумна, но я хочу знать — почему со мной нельзя ужиться? — Она повернулась к Сэдверборгу, и вопрос уже относился к нему.

— Видите ли…

— Ничего не вижу!

— Объяснить вам?

— Разумеется.

— Если смогу.

— Постарайтесь!

— Я хочу сказать…

— Что же?

— Можно ли ужиться с ураганом, с землетрясением, вулканом, с лавиной?

— И это все я?

— Да.

— Колоссально!

— Без сомнения.

Стэфани отвернулась от Сэдверборга и решительно направилась к окну, но, видимо, вспомнив о видении, круто развернулась и пошла в другой угол холла, обдумывая услышанное. Платье на ней издавало легкий и какой-то неземной шорох, запах ее духов наполнял ветром и еле заметной свежестью весь холл, но никто этого не замечал, кроме Патриции. Женщины никогда не упускали этих прелестей, особенно на сопернице.

Немного успокоившись и обдумав услышанное, она остановилась напротив Сэдверборга, решив поставить его на соответствующее место.

— А вы знаете, Джулиус Сэдверборг, что ужиться можно. Тысячи людей живут на склонах вулканов, на пути лавин, на суше, которую землетрясение вчера подняло из воды.

— Несчастные!

— Они так не думают. Там много очень счастливых людей. Рождаются дети от любви.

— Это ужасно!

— Нет, мадемуазель Бесколготочек, они уживаются со стихией. А вот с миллионершей, которая способна возвыситься до назначенного ей удела и распорядиться той властью, какую дают ей деньги, почему-то жить нельзя.

— Дело не в этом.

— А в чем же, Донни? — Видишь ли…

— Не юли — отвечай.

— Не приказывай!

— Хорошо — я прошу.

— Во так бы всегда!

— Не поняла?

— А что тут понимать, Стэфи? Дело в характере, в потребности властвовать, а мужчины…

— Не продолжай — я это уже слышала. Что ж, путь так. Я останусь в своем одиноком доме, останусь сама собой и буду копить миллионы, пока не найду человека, достойного быть для меня тем же, чем Джон для Бесколготочек.

Патриция подняла глазки, пошевелила пальчиками на рукаве курточки гребца Фархшема и елейным голоском высказала свое «добро»:

— Надеюсь, вам не придется ждать долго.

Стэфани встряхнула хорошо организованной копной светлых волос, над которыми явно поработал настоящий мастер и ответила Патриции:

— Я никогда не жду!

— Не сомневаюсь.

— И правильно делаете. Я иду вперед, а когда натыкаюсь на то, что мне нужно в данную минуту, беру это. Так я захватила Джона. Теперь я нахожу, что он мне не подходит: он бьет меня… — Она с вызовом посмотрела на Фархшема уже с другого угла холла и направилась к камину.

— Только в порядке самозащиты.

— И ты, бедный, защищался от меня!

— Я никогда не нападал на тебя первым, Стэфи.

— Да, да!

— Вот, видишь, ты согласна.

— Да, Джонни, ты похож на великие державы: ты всегда дерешься только в целях самозащиты.

— Вот ты какая!

— Такая, Джонни, такая. Ты смотри на себя. Ты на шестнадцать килограммов тяжелее меня, и в ближнем бою мне против тебя не выстоять. Ты мне не подходишь. Я бросаю тебя. Можешь уходить к этой мелкой хищнице Бесколготочек и лупить ее сколько хочешь, сколько тебе надо.

Она прошлась еще немного, потом вернулась и остановилась напротив Сэдверборга, не обращая ни малейшего внимания на Блэкфорда, который сидел, опустив голову, и ни на что не реагировал.

— Мистер Сэдверборг, устройте нам развод — это мое решение. Повод — жестокое обращение со мной и супружеская измена.

Патриция встрепенулась, приосанилась и с уверенностью возразила:

— Мне это не нравится.

— Что это? Развод?

— Это нечестно по отношению к Джонни. Почему это вы разводитесь с Джонни, а не он с вами?

— Даже так?

— Именно!

Стэфани повернулась вокруг своей оси и опять стала удаляться в дальний угол, бросив через плечо:

— Мистер Сэдверборг, вчините Патриции Смат иск за похищение сердца моего мужа.

Сэдверборг выпрямился на кресле, как будто его кольнули шилом в неприличное место.

— Что-о?

— То что я сказала!

— И на сколько?

— Требуйте возмещения в двадцать тысяч!

— Сколько?

— Вы что, не слышите, господин Сэдверборг?!

Патриция, потрясенная, сначала взглянула на Фархшема, но тот только пожал плечами. Тогда она подступилась к Сэдверборгу с вопросом:

— Да разве такое возможно, мистер Сэдверборг? Это же, это же… — она не нашла нужного слова и махнула рукой.

Сэдверборг с сочувствием взглянул на Патрицию Смат и развел руками:

— Боюсь, что да, мисс Смат.

— Не может быть!

— Вполне возможно.

Патриция опустила голову, на минутку замерла, как бы собираясь с мыслями и высоко вскинула голову, готовая к отпору.

Стэфани вальяжно и спокойно уселась в отдалении, но совсем не сверкая огнями салюта победительницы.

— Ну что ж, — Патриция Смат на равных взглянула на Стэфани и собралась с духом. — Мой милый старый папа говаривал, что единственный способ выиграть в суде тяжбу с человеком у которого много денег…

— Какой же? — похоже, проснулся Эндрюс Блэкфорд.

— Ну?

— Говорите же!

— Не надо меня торопить — раз намерилась, то скажу. Это вовсе не иметь денег.

— И что?

— А ничего. Вам не получить с меня двадцати тысяч. Называйте это тщеславием, если угодно, но мне даже хочется, чтобы весь мир узнал, что я сумела отнять самого лучшего и самого прекрасного мужчину у самой богатой женщины нашей страны.

В этот раз Стэфани подхватилась с быстротой петарды, но с места не двинулась, а потихоньку опустилась обратно, проворчав:

— Будь он проклят, ваш отец.

— Один ноль в нашу пользу, Стэфи! — выкрикнул Джон Фархшем, как на стадионе, громко захохотал и стал целовать Патрицию Смат.