Колин Маккалоу - Неприличная страсть

— А сейчас тоже милая?

— Ну я же сказал, разве нет?

— А как ты думаешь, она знает, что мы влюблены в нее?

— Не в том смысле, в каком ты имеешь в виду, — решительно сказал Майкл. — Она — человек, занятый своим делом, и не мечтает всю дорогу о любви. Нельзя видеть в ней школьницу с узким умишком. И вообще, у меня такое странное предчувствие, что если поставить ее перед выбором, она в конечном счете предпочтет свою работу всему остальному.

— Не существует женщины, которая не выбрала бы замужество, если предоставится хорошая возможность, — возразил Нейл.

— Почему же?

— Для них для всех главное — любовь. Майкл с сожалением посмотрел на него.

— Ой, Нейл, да перестань ты! Пора бы уж наконец повзрослеть. Ты хочешь сказать, что мужчины не могут жить для любви? Но любовь бывает разная — всех форм и размеров — и для мужчин и для женщин.

— А ты-то откуда знаешь? — разозлился Нейл, не в силах совладать с ощущением, будто его только что отшлепали. Нечто похожее он чувствовал иногда в присутствии отца. А это совершенно недопустимо. Майкл Уилсон — никоим образом не Лонглэнд Паркинсон.

— Не знаю, откуда, — сказал Майкл. — Это что-то вроде инстинкта. Что еще это может быть? Я, конечно, не считаю себя специалистом, но просто существуют вещи, которые легко понимаешь, о них не надо узнавать. Человек просто находит себе подобных, но при этом все люди разные, — он встал и потянулся. — Я на секунду отойду. Посмотрю, как там Наггет.

Когда Майкл через несколько минут снова появился в комнате, Нейл с явной насмешкой взглянул на него. Он сотворил себе третий стакан чрезвычайно простым способом: выплеснул грязную воду из-под акварели и налил в банку виски.

— Давай выпьем, Майкл, — вздохнул он. — Я подумал, что еще один стаканчик не помешает. У меня праздник.

Глава 5

В час ночи сестру Лэнгтри разбудил звон будильника — она поставила его на это время, потому что ей необходимо было проверить Наггета, — как раз к этому часу у него должно было наступить облегчение. К тому же, покинув отделение, она не могла отделаться от ощущения, что каким-то образом все должно было сегодня идти не так, как обычно, и это тревожило ее. В общем, пойти и проверить не помешает.

Еще со времен стажерства сестра Лэнгтри приучила себя не лежать в постели, а вставать быстро, без промедления, так что она сразу же соскочила с кровати и принялась переодеваться в брюки и куртку, даже не позаботившись поддеть сначала нижнее белье. Затем натянула тонкие носки и завязала шнурки на дневных туфлях. В такое время никому не придет в голову поинтересоваться, соответствует ли ее одежда установленным предписаниям. Часы и ключи лежали на бюро вместе с фонариком. Она положила их в один из четырех накладных карманов куртки и тщательно застегнулась. Так. Все готово. Остается только помолиться Богу, чтобы в отделении все оказалось тихо и спокойно.

Когда она проскользнула за занавес у входа и на цыпочках прошла по коридору, все было очень тихо — слишком тихо, как будто все здесь застыло в неподвижности. Чего-то недоставало, а что-то, наоборот, было лишним, и все вместе создавало впечатление несвойственного этому месту отчуждения. Но через несколько секунд она поняла, что было не так! не хватало звуков дыхания спящих людей, а из-под двери Нейла пробивался узкий луч света и слышалось тихое бормотание голосов. Только две сетки были опущены — над Мэттом и Наггетом.

Подойдя к кровати Наггета, она отодвинула ширму настолько бесшумно, что он не мог услышать ее, но когда она взглянула на него, глаза его оказали: широко раскрыты и слабо блестели в полумраке палаты.

— До сих пор еще не вытошнило? — шепотом спросила она, проверив, что в тазу под полотенцем ничего нет.

— Нет, все в порядке, сестренка. Давно уже вытошнило. Майкл принес мне другой таз, — голос его был едва слышен, измученный и слабый.

— Голова получше?

— Намного.

Она занялась измерением пульса, температуры, давления, потом при свете фонарика занесла результаты измерений в карточку, привешенную к его койке.

— Как насчет чашки чая, Наггет? Я сделаю.

— Еще бы! — голос его звучал уже покрепче, как будто сама мысль о чае придала ему сил. — У меня вкус во рту, как в клетке у попугая.

Она улыбнулась и пошла на кухню. Никто из них не умел приготовить чай так, как это делала она, ловко и экономно. Это умение выработалось у нее за долгие годы практики в бесчисленных кухнях, начало которой восходило к мучительным до слез дням ее стажерства. И если вместо нее чаем занимался кто-нибудь из мужчин, без случайностей не обходилось: то просыпалась заварка, то выкипала вода или заварочный чайник оказывался перегрет. Но когда чай заваривала она, это было настоящее произведение искусства. И теперь сестра Лэнгтри с молниеносной скоростью вернулась в палату с дымящейся кружком в руках. Она поставила чай на тумбочку, помогла Наггету сесть, а затем пододвинула стул к кровати и сидела рядом с ним, пока он жадно пил, нетерпеливо дуя на поверхность, чтобы жидкость поскорее остыла, и делая частые, мелкие, как птичка, глоточки.

— Удивительно, сестренка, — начал он, отставив кружку, — когда боль сидит в голове, мне кажется, я до конца жизни не забуду, что это такое, и смогу часами описывать ее, так как я описываю мои обычные боли. Но как только она уходит, я не вспомню, что же я хотел сказать, кроме одного слова: ужасно.

Она улыбнулась. — Так устроены наши мозги, Наггет. Чем болезненнее воспоминание, тем быстрее мы теряем ключ от той клетки, где оно сидит. Это совершенно нормально и правильно, что мы забываем все самое страшное. И как бы мы ни старались, нам все равно не удастся воссоздать в памяти наши впечатления в их первоначальной остроте. Да мы и не должны этого делать, хоть это и свойственно человеческой природе. Но, по крайней мере, не стоит копаться в воспоминаниях слишком уж усердно и часто — просто чтобы окончательно не запутаться в самом себе и в жизни. Надо забыть про боль! Она прошла! Разве не это самое важное?

— Клянусь Богом, вы правы, сестренка! — пылко подтвердил Наггет.

— Еще чаю?

— Нет, спасибо. В самый раз.

— Тогда стаскивайте ноги с постели, и я помогу вам встать. Уснете, как младенец, когда смените пижаму, да еще в перестеленной кровати.

Он уселся, дрожа от холода, на стул, а она перетряхнула и снова постелила простыни, затем помогла ему облачить свои костлявые конечности в чистую пижаму, уложила поудобнее и, улыбнувшись на прощание, опустила противомоскитную сетку.

Беглый взгляд в сторону Мэтта убедил ее, что он спит, но в весьма необычной непринужденной позе. Нижняя челюсть слегка отвалилась, и рот раскрылся, из горла доносились звуки, подозрительно похожие на храп. Кроме того, из-под простыни виднелись голые плечи и грудь. Но спал он настолько глубоко, что тревожить его не было никаких оснований. И вдруг нос ее наморщился, она застыла, совершенно потрясенная: от него исходил явный запах спиртного!