Э.В. Каннингем - Сильвия

— Я частный детектив из Лос-Анджелеса.

Она скрылась за крохотной ширмочкой в углу.

— Мне надо переодеться, а вы говорите, я слушаю. Смешно, просто, как в кино, у нас с вами получается, — посмеиваясь, сказала Шерли, — Не выставлять же вас из-за такой-то чепухи. И вообще мне нравится переодеваться в присутствии мужчин. Выверт какой-то, а? У меня таких вывертов сколько хотите — штук двадцать наберется, если не все тридцать. И все из-за того, что такая каланча вымахала. Причем мне нравится, что я высокая, вот ведь что. Жутко нравится. Ни за что бы не поменялась с другими, которые нормальные. У меня поклонник был, врач, психоанализом занимается, маленький совсем — сантиметров сто шестьдесят, наверное, не больше. Так он говорит, что когда с такой девушкой, как вы, Шерли, в свете показываешься, так в тебе все и играет. Ну, сами понимаете, про что он. А про этих низкорослых я бы целую книгу могла сочинить. Только аналитик мой все мне доказывал, что ужасно мне противно, раз я такая высокая. Ну, не выдержала я и заявила ему: «Слушайте, драгоценный, зачем же вы мне по двадцать раз на день звоните, все пытаетесь меня убедить, чтобы я ноги себе обрубила, что ли? Таких, как вы, — говорю, — везде полно, ясно? Идите, говорю, от меня подальше, лилипутку себе какую-нибудь подберите». Хотя знала ведь, конечно, знала, что ему совсем другое от меня требовалось, не ноги обрубать. Могу сказать, что именно, если не догадались. А еще он мне все про неврозы рассказывал. Не выдержала я, говорю: «У вас так выходит, что все хорошее — сплошь неврозы какие-то. Если тебе что нравится, значит, невроз, лечить надо».

— Вы даже не спросили, как моя фамилия, — прервал я.

— Ах, да. Вообще-то скверно, что вы сыщик, хоть и частный. Я к тому, что вы, раз уж из Лос-Анджелеса, лучше бы в кино работали. Хотя и то сказать, они там все в кино работают. И знаете, что мне говорят, когда хотят познакомиться?

— Какая вы высокая, да?

— А вы как догадались? — Вытащила платье, встряхнула, повесила на крючок за ширмой. — Да вы располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Вам тут ничего, нравится? — Одним махом надела свое платье из ярко-зеленого сатина. Все делала быстро, уверенными, грациозными движениями, словно совсем юная девушка. — Они, знаете, за первое цепляются, что в голову придет. Ну и что, что я высокая, а то я сама не знаю, что выше их всех на голову. Что из того, другим-то рост не мешает. Вон Джеймс Арнес, он вообще под два метра, и что? — в «Ружейном выстреле» у него роль настоящая, не то что у меня — стою, как дура, хоть бы какую реплику дали в мюзикле этом паршивом. Хоть бы одну. Так нет. Дудки, и не жди. И не оттого, что я высокая. Оттого, что на меня зуб имеют.

— Зуб имеют?

— Ну что, не понимаете, что ли?

— Кажется, догадываюсь.

— Да, имеют на меня зуб. Потому что я работала у Молли Бэнтер. И никакой тут нет тайны, всем это известно. Господи, да про тот процесс больше писали, чем про войну в Корее, если хотите знать. И не думайте, пожалуйста, когда ко мне такие, как вы, заявляются, я сразу понимаю: ну, опять про Молли Бэнтер разговор. А что, я не против. Да, так как вас зовут-то?

— Алан Маклин.

— Вы женаты?

— Нет.

— Ну все равно, меня поклонник ждет, надо спешить. Так что вам от меня нужно, Мак? Спорю, вас все так называют.

— Почти все.

— Потому что фамилия у вас такая. Попробуйте-ка мне прозвище подобрать, ничего не выйдет, — Шерли и Шерли. Ну, Мак, давайте-ка побыстрее.

— Вы были в заведении Бэнтер в сентябре 1948 года?

Она нахмурилась, вспоминая, потом кивнула.

— Точно.

— Не припоминаете ли другую девушку, которая тогда там работала? Сильвия Картер ее звали.

— Сильвия Картер?

— Чуть выше среднего роста, изящная такая, грудь у нее была хорошая, ноги длинные, темноглазая, шатенка, ноздри немножко слишком широкие…

— Мак, за десять лет я много кого перевидала.

Я достал фотоснимок, показал ей, потом еще один, и тут она вспомнила, а мне почему-то показалось: все, отныне мне станет легко, само будет распутываться. И это чувство не ушло, хотя то, что она вспомнила, никуда меня не продвигало.

— Ну да, — сказала Шерли, — помню, разумеется. Хорошая была девчонка. Тихая такая, славная. Она у нас недолго работала, недель пять, может, шесть. С другими девочками как-то не подружилась. А потом ушла, и с концами.

— Куда ушла?

— А мне откуда знать, Мак? Просто ушла, и все дела. Больше я ее никогда не видела. Рада бы вам помочь, да нечем. Извините, надо бежать.

— Еще минуточку, пожалуйста, — взмолился я. — Ведь были же у нее там какие-то подруги, ну, я не знаю. Постарайтесь припомнить.

— Вы видно, не за ту меня принимаете, дорогой мой, я ведь вроде треснувшей граммофонной пластинки, толку от меня не больше. Вот что я вам скажу. Тут еще одна девочка есть, она, вроде бы, ушла в то же время. Мы с ней год назад случайно на вечеринке одной встретились, потому и знаю про нее; она там с мужем своим была. Вечеринку как раз устроил этот Лефти Мейер, который за «Разговорчивую» денежки выложил, половина денег на постановку — его. Так вот, ее мужа зовут Херберт Филлипс, и живут они в Скарсдейле, все она здорово обделала, молодец девочка, хвалю.

— А кто такой Херберт Филлипс?

— Большой человек на Уолл-Стрит, что-то в этом роде, только с ним лучше не связываться. Вообще-то не пойму, зачем он вам нужен. Вам же про Сильвию надо узнать. Ну, короче, та девочка, ее, кажется, Джейн Бронсон зовут, уволилась от Молли примерно в то же время. Вот и все…

Мне было достаточно.

Глава III

1 октября была среда, и моя неделя разговоров с самим собой — бессмысленных, потому что не находилось решений, — кончалась. Ровно за неделю, тоже, в среду, я начал составлять свой отчет. Взял напрокат машинку, принялся за донесение, ради которого меня и наняли, и к вечеру были готовы уже двадцать две страницы. Взвешенный, продуманный отчет образованного человека, который, если надо, умеет и на самое дно спуститься. Мальчишкой я воровал с лотков бананы и яблоки, потому что хотелось есть, но, допечатав двадцать вторую страницу, голода я не испытывал, и поэтому решил заглянуть в винный магазинчик чуть дальше по улице, купил шотландского виски и напился у себя в номере. Вот уж семь лет, как я в одиночку бутылку не приканчивал, но семь лет не такой уж большой срок, чтобы научиться пить без самокопания. Знаю я людей, которые в жизни пьяны не были, а все равно копаются в себе беспрерывно.

Начал я свой отчет 24 сентября. И пока писал, испытывал ощущение, что не попусту копчу небо. Вот родился ребенок по имени Сильвия Кароки, и жизнь этому ребенку досталась такая, какая ни одному ребенку доставаться не должна. И я про это писал бесстрастно, холодно, ведь, в конце концов, я просто отрабатывал свое вознаграждение.