После брака. Бывшие. Чужие. Когда-то любимые - Анна Томченко

и включил запись, на которой я расслышала голос Зины. — И вот, вот это вот — Запись разговора с Димой. — Я правда и честный, и верный. Лид, никто мне кроме тебя никогда не был нужен. Но я не знал, как реагировать. Я усрался, как не знаю кто. Мне казалось, что у меня жизнь пошла под откос. Может быть, если бы я вообще когда-то рассуждал на тему того, что такое может со мной произойти, я был бы более собранным. Но я рассуждал о том, что со мной может произойти нечто другое, что мне голову оторвут или там, не знаю, инвалидом смогу остаться в какой-то момент. Я на этот случай знал, что надо делать. Но чтоб такое!

— Я столько времени варилась в аду.

— И за это меня тоже прости, пожалуйста. — губы у Макара были сухие и горячие.

Он оставлял отпечатки, отметины у меня на ладонях. — Я думал, что чокнусь в момент, когда ты лежала в больнице. У меня сейчас, когда перед глазами встаёт картинка того, как было — разбитое стекло у машины и твоя сумка, вылетевшая на капот, я, ей Богу, готов чокнуться. Потому что это страшно. Я никогда бы, никогда бы не хотел испытать такого. Пожалуйста, Лида, ты же самая, самая лучшая. Другой никакой мне никогда не нужно. Ты мне двоих девчонок родила и посмотри каких.

Посмотри на Машку. А на Вику. Ещё одну родишь. Только, наверное, она будет разбойницей. Я тебе точно говорю, после всего того, что было, пока она росла внутри тебя, она точно будет разбойницей. Чтобы я до самого последнего не мог расслабиться. Прости меня, пожалуйста, Лида. Я знаю, что не достоин ничего. Но я правда буду стараться очень, очень сильно. Я буду стараться.

 

 

 

эпилог

 

Малютка Таня раздувала щеки и пускала пузыри, лёжа в своём коконе. Она была жуть до чего очаровательна. Плюс Лида нацепляла ей на голову какой-то тканевый ободок с большой розой набекрень.

— Папа. Узнала папу. Узнала моя бусинка. — Пыхтел я над коконом и растирал маленькие пяточки своей третьей дочери.

Лида выглянула из ванной и протянула:

— Макар, ну я же просила, пожалуйста, помой руки.

— Да я за ножки только потрогал. — Выдохнул я виновато.

Не мог оторваться от мелкой. Не мог ничего сделать.

Оказывается, человеку, чтобы у него было счастье, нужно просто вернуть то, что у него всегда имелось и все. Потеряв семью. потеряв свою жену, я думал, что нахожусь на последнем кругу ада. А когда вдруг Лида, смущаясь, наклонилась и поцеловала меня в волосы, я думал прям там и слягу с инсультом, либо инфарктом.

Но нет у меня должна была родиться третья дочь, поэтому так сдаваться невозможно было.

И она родилась.

В эти роды было все сложнее. Лида тяжело донашивала малютку Таню. Так тяжело, что последний месяц провела в больнице. От этого плакала и расстраивалась.

Была все та же водянка и почки тяжело справлялись, несмотря на современные препараты и помощь целой коллегии медиков, которых я собрал только чтобы с моими девочками все было хорошо. Лида по этому поводу переживала, но как только родила, ощутила облегчение и сразу стала командовать: что кому можно, что кому нельзя. Она тут же села на диету. Хотя я просил этого не делать. Потому, что она и так немного набрала за беременность. Но нет, у Лиды на все теперь был свой взгляд. Потому, что третья беременность отличалась от первых двух.

— Ты пойми меня правильно, — качая малютку ещё в роддоме, вздохнула Лида, я была молодой. Организм у меня работал на все сто процентов. Сейчас…

— И сейчас он у тебя работает на сто процентов. — Утешал я жену, стоя позади неё и кладя ладони на плечи.

 

— Нет, Макар. Как бы мы не рассуждали о том, что в нашем возрасте можно спокойно родить, это тяжело. Почему-то об этом никто не говорит, но все только и кричат: “рожай, рожай, рожай”. А никто не представляет, какая это гормональная нагрузка и как по швам трещит весь резерв организма.

Но это было одной из сторон беременности. А другой было невыразимое счастье в её глазах, когда она нацеловывала Татьяну.

И когда я вдруг понял, что меня никто не гонит и я ужом просочился в жизнь семьи.

Взглянув в окно, я вскинул брови.

— О, надо же, Вика приехала.

Лида вышла из ванной и быстро поправила на себе платье.

— Иди, иди, руки помой. Потом уже Танюшку трогай. — Пихнула она меня локтем в боки, я улыбнувшись, притянул её к себе и поцеловал.

И поцелуй этот был слаще меда. И поскольку я никогда не умел говорить красиво, то просто всем своим видом старался это показать, что поцелуи слаще меда, что дыхание её обжигало, и что по ночам от её близости у меня заходило сердце в безумном беге. Так, что слать невозможно было рядом. Оно гулко било в грудную клетку и Лида повернувшись ко мне, клала ладонь на грудак и тихо замечала:

— Надо провериться.

—Я обязательно проверюсь.

Но пока это учащённое сердцебиение рассказывало только о том, что я самый счастливый мужик в этом мире.

Лида переступила через свою обиду и мою вину, даровав мне второй шанс. И от этого, наверное я только сильнее её любил с каждым днём. Хотя по факту шанс был далеко не вторым и не третьим,и даже не четвертым.

Много я бесогонил и мракобесил за всю свою жизнь.

Быстро умывшись, заскочив в душ, я переоделся в домашний костюм и выйдя из ванны, наконец-таки взял на руки Танюшку. Она посмотрела на меня серьёзно и внимательно. Пузыри опять надула.

— Ну, что, спускаемся? Там мама вроде бы пироги пекла.

В третью беременность мы приняли решение, что сделаем все иначе. Не будет бессонных ночей, не будет нервных срывов. Мы планировали, что у нас будет несколько нянь, но родители с обоих сторон отказались куда-либо уезжать. Поэтому драка за то, кто подойдёт к колыбельке Танюшки ночью, когда она закряхтела, становилась практически, как в колизее: не на жизнь, а на смерть. И в этом тоже была своя романтика. Потому, что только так, в кругу детей и родителей, становилось понятно, что все идёт правильно.

Я поцеловал тещу, когда она попыталась запихать мне в рот кусок пирога