Зеленое солнце - Марина Светлая

«Еду, Лян. Ты что-то хотела?» — голос брата звучал спокойно, хотя так он звучал всегда, и нельзя понять — он и правда спокоен или раздосадован, что ему докучают.

«Прости, — принялась щебетать Ляна, совсем не чувствуя той легкости, с которой старалась произносить слова, — я на лугу еще, нехорошо мне стало, так бы я тебя не тревожила».

«В каком смысле нехорошо? Что случилось? Сердце?»

«Да который день уже то колет, то жжет».

«Ляна, блин, и какого черта в больницу не ложишься? Зачем ты в эту ерунду с праздником ввязалась?»

«Пройдет. Мне бы просто полежать надо, отдохнуть. Сташек, если тебе по пути, забери нас, а?»

«Нас — это кого? Назар где?»

«Назар мне весь день помогал, сцену монтировал с мужиками, на винодельню к Наугольным мотался и в сыро-колбасный, вечером выпил, надо же было выдохнуть, куда ему за руль?» — принялась немедленно выгораживать сына Лянка.

«Взрослые люди, а добраться не можете».

«Представь себе, как тут сейчас такси вызвать. И Милашечка уже устала», — Лянка подкатила глаза, радуясь, что Стах ее сейчас не видит. Да и вообще ничего не видит, что видит она. Ни Аниных слез у воды, ни того, как народ шепчется, ни счастливого смеха Назара с этой девицей. Откуда только взялась на их голову? А если Назарчик с ней загуляет, как потом Ане в глаза смотреть? А ее саму потом как родителям возвращать-то, если вцепится в него? Ой, горе…

«Милана с вами?» — после секундной паузы уточнил Стах.

«То ж да! Ей скучно было, что ж ее, оставлять?»

«Нет, ты правильно сделала, хорошо. Сейчас я за вами приеду, через десять минут буду уже в Рудославе».

На этом Шамрай-старший отключился, а Ляна зажала телефон в руке, негодуя на то, что десять минут — это слишком долго. Так много может случиться за десять минут!

Они выбились из хоровода, словно кто-то в спину толкнул. Назар держал ее за руку. Он теперь все время держал ее за руку, и она больше не сопротивлялась, будто бы он к этому ее приучил, как птицу — сидеть на сокольничьей перчатке. И пальцам ее в его ладони было тепло, уютно и безопасно, как если бы только так и надо. Он чувствовал, как она расслабилась, и этим чувством напиться не мог, уже пьяный от понимания, что прямо сейчас — она его. Не могло такое казаться, не должно было.

Огненные блики ложились на ее лицо, шею, плечи, ключицы, ложбинку между грудей, расцвечивая кожу тенью и светом. Узел на затылке давно распустился сам собой, пока они танцевали, и теперь волосы были чуть всклокочены под пышным венком, что ужасно ей шло. Блузка просвечивалась от пламени костра, очерчивая силуэт и ничего уже не скрывая — белья на ней не было, ничего не сдерживало движений, и она словно манила его прикоснуться. Прижаться лицом к тонким ребрам над грудью, почувствовать кожу на вкус — сейчас та, должно быть, чуть соленая от пота, выступившего во время хоровода. А потом развязать шнурок, опустить ткань пониже, обхватить сосок губами и наконец погрузиться в нее — до конца, полностью. Забрать ее себе, дать ей себя. Быть вместе, как он о том мечтал столько дней.

Она же не могла этого не видеть. Должна была видеть — и продолжала ему улыбаться, не забирая руки из его ладони. Ну чисто мавка лесная!

— Не, я про кикбоксинг помню, но как у тебя вообще со спортом? С легкой атлетикой? В костер не упадешь? — хриплым, низким голосом говорил он ей на ухо, почти касаясь губами ушной раковины.

— В любом случае, я хочу попробовать. Заодно и проверим, — ускользая от его губ, озорно проговорила она.

— Ладно, если что выдернем тебя из пепла, ты главное отталкивайся посильнее, авось перелетим, — рассмеялся Назар, сжал чуть крепче ее руку. — Ну что? Раз, два…

— Три! — оттолкнулась она от земли.

И ее понесло. Вместе с ним, вместе с воздухом, вместе с ветром, раздувающим языки пламени все выше — казалось, заденет, не может не задеть, ведь человек не птица, чтобы подниматься так высоко. Человек не звезда, чтобы с неба смотреть. Человек — это просто человек.

Человек — он слишком низко.

Он чувствует, как ноги касаются тверди земной. Как при каждом шаге — тяжелыми ударами стопы опускаются на камни, и спасает только подошва обуви, иначе бы в кровь. Как мелкие травинки щекоча скользят по щиколоткам, как хлещут икры пырей и осот. Человек может обжечься, упасть, разбить ладони или лицо. Человек — должен бояться любой стихии, что способна ему навредить.

Но только Милана с Назаром ничего сейчас не боялась. И не чувствовала ничего, кроме того, как в лицо ударяют потоки воздуха, пока они разбегаются, и что большая рука, сжимающая ее ладонь, — горячая и чуть влажная. А у нее самой за спиной растут крылья, да и у Назара тоже, не могут не расти, иначе как же так вышло, что, одновременно подпрыгнув вверх у самого кострища, тянувшего к ним свои огненные лапы, желая заполучить их обоих, и Назар, и сама Милана взмыли в небо и перелетели через пламя, будто его и не было, совсем не задетые, только продолжающие сжимать ладони друг друга, даже когда уже снова оказались на земле и, не в силах остановиться, по инерции пробежали еще несколько шагов.

Не отпустил он ее и когда они замерли наконец в стороне от огня, тяжело дыша и глядя друг на друга живыми, темными, дикими глазами. И в ушах звенело от всего, что творилось вокруг них и внутри них. И непонятно было, как это — разъединить сцепившиеся пальцы.

Первым разомкнул губы Назар. Его грудная клетка опала от резкого выдоха, и на этом выдохе он проговорил:

— Круто, да?

Милана лишь кивнула в ответ, дыхание перехватило и выдохнуть даже короткое «да» — сил не было. Вместо этого она сильнее сжала его пальцы и улыбалась, сейчас только ему.

— Милана…

— А?

— Милана, а давай мы…