Родовое влечение - Кэти Летт

зимы очень длинные, и «Скрейбл» и «Монополия» в конечном итоге надоедают – только такой вывод смогла сделать Мэдди.

Она быстро нашла Хамфри. Он увлеченно слизывал пыль с каблуков высоченных сапог, в которые были облачены длинные ноги «кожаной» богини.

– Не будьте к себе так суровы, Хамфри. Ведь невозможно, в конце концов, при таком объеме творчества избежать плагиата, как сказал бы Алекс. – Последние слова Мэдди произнесла для того, чтобы мягко перейти к интересующей ее теме. Однако величайший из живущих на земле поэтов продолжал самозабвенно облизывать сапоги. – Хамф, – наклонилась к нему Мэдди, – я понимаю, что пришла не вовремя, но вы виделись с ним? Я волнуюсь…

Хамфри убрал язык, сглотнул слюни, прокашлялся и устремил на нее взгляд рептилии.

– Все эмоции утомляют меня. Кроме моих. А их я держу при себе.

– Видимо, именно это и делает из вас исключительного писателя, – съязвила она.

Все эти люди не были настоящими друзьями Алекса. Они являлись лишь знакомыми, причем поддерживать с ними отношения заставляло Алекса именно общество.

Итак, Алекс пропал. И информационных сводок о нем тоже нет. Он превратился в исчезающий вид, затерявшийся где-то в каменных джунглях Лондона.

Сеанс эпиляции

Мэдди позволяла себе отвлечься от погони за Алексом, только когда посещала салон красоты в «Харви-Николс». Мысль о том, что посторонние разглядывают ее обнаженное тело, наполняла ее сердце перманентным ужасом. Словно готовя себя для любовника, она периодически делала эпиляцию лобковых волос, педикюр и шлифовала пятки. В течение этого месяца – последнего месяца беременности – она, кажется, была самой постоянной клиенткой салона. И не раз слышала откровения, эмоционально обжигавшие сильнее, чем воск – физически. После смерти религии в западном мире эстафету приняли салоны красоты, превратившись в исповедальни. Как и в маленькой каморке в церкви, в них гарантировалась тайна исповеди – вероятность встречи со своей косметичкой на коктейле была очень мала – и понимание. Эта женщина сводит тебе волосы по линии «бикини», рассуждала Мэдди. Нет ничего, чего бы она не знала о тебе! Поэтому она не удивилась, когда однажды, лежа на кушетке и предоставляя воску выгрызать поросль на своих икрах, услышала, как женщина в соседней кабинке начала жаловаться на своего мужа.

– Это его способ выживания. Ни с кем не связывать себя, беречь свою задницу и при всех дразнить тебя крысой, зная, что окружающие будут думать, что он шутит.

Мэдди приоткрыла один глаз и удвоила внимание.

– Но я думала, что он из мужей-домохозяек, ставших в последнее время очень модными. – Мэдди догадалась, что это сказала косметичка, потому что ее вопрос прерывался замечаниями «поднимите другую ногу», «перевернитесь» и «теперь уже не больно».

– Муж-домохозяйка? Ха! Единственное, с чего он стирает пыль, так это со своих наград и «Эмми». И только для того, чтобы видеть в них свое отражение.

Мэдди резко села.

– Все в порядке? – осведомилась у нее косметичка.

– Что? Ах, да. – Мэдди подала ей знак молчать.

– Вот что с ними делает успех. Многие из моих клиенток поют ту же грустную песню. Сначала их брак складывается замечательно. Но потом у него появляются деньги, и он пускается во все тяжкие. Финита!

– О, нет, Шарн. Его испортил не успех… Он всегда был ублюдком. – Даже если это не Фелисити, она вполне могла быть на месте той женщины. Во всех городских салонах красоты, заключала Мэдди, разыгрывается один и тот же сценарий.

– Как бы то ни было, у вас масса материала для того, чтобы снова начать писать статьи. Смешно? Да я промокала насквозь от слез, когда читала их.

Мэдди соскочила с кушетки и попыталась поверх перегородки заглянуть в соседнюю кабинку.

– Эй! – окликнула ее косметичка, держа на вытянутой руке лопаточку с капающим с нее воском.

– Когда достигаешь определенного возраста, тебе только и остается, что играть словами. – Женщина всхлипнула. – Боже. Как же тяжело! Самцы пеликанов всю жизнь верны своим женам. А ведь они принадлежат к более низкой форме жизни.

– Успокойтесь, дорогая.

– Естественно, он стал изменять с самого начала. Знаете, где я провела медовый месяц? На Эвересте, на высоте тринадцать тысяч футов, в спальном мешке, с камерой «Аррифлекс» у груди. Нужно было все время держать ее в тепле, чтобы утром не запотел объектив.

– Поплачьте. Это помогает многим моим клиенткам.

Сердце Мэдди бешено стучало. Она забралась на кушетку, но не легла, а так и осталась стоять на четвереньках. Она – главный источник этой боли. Ей захотелось утонуть в бочке с горячим воском.

– Значит, вы уверены, что у него связь на стороне? Абсолютно уверены? Откуда вы знаете?

– Ну, разве заболевание, переносимое половым путем, – не веское доказательство? Что вы на это скажете, Шарн?

Мэдди похолодела. Он никогда ей об этом не говорил!

– Ложитесь, дорогая, – взмолилась косметичка. – Надеюсь, дело не в ребеночке?

– Самое худшее в этом – унижение. Если бы он запал на министершу, или на популярную актрису, или – ну, не знаю – на лауреата Нобелевской премии, но эта женщина просто не достойна соперничества!

Мэдди ощутила тяжесть в подложечной ямке.

– Шарн, у вас есть дети?

– Пока нет.

– Когда появятся, вы будете знать все о «детском наставнике». Это потрясающее изобретение. Своего рода переговорное устройство, которое позволяет вам, скажем, ужинать внизу и слушать, чем занимаются дети наверху. Ты настолько привыкаешь к «наставникам», что забываешь об их существовании. Именно это и произошло с моим мужем. Я по интеркому слышала, как он с ней занимается любовью. Я слышала, как они целуются. Представляете?

Мэдди стало дурно – вполне естественное состояние для последних дней беременности. Она читала об этом. Кровь отливает от головы, и у тебя неожиданно темнеет в глазах.

– Что с вами? Это роды? – испуганно спросила сестра.

Ребенок начал кувыркаться. Это было уже слишком. Мэдди били изнутри и снаружи.

– Да, – продолжала Фелисити, не подозревая, что в соседней кабинке разыгрывается самая настоящая драма. – Мой муж ушел, чтобы найти себя под юбкой нашей няни-норвежки Ингрид.

У Мэдди в груди что-то глухо стукнуло. Это ее сердце сделало встречный выстрел. Слова Фелисити были последним, что она услышала, прежде чем рухнула с кушетки на холодный пол.

Если жизнь – это постель из роз, то что я делаю в навозной куче?

На Клэпхем-Джанкшен искали заложенную бомбу. Улица, тихая, с желтыми лентами ограждения, казалась краем света. Останавливаясь каждые несколько минут, чтобы отдышаться, Мэдди шла мимо оробевших, испуганных домов – длинной вереницы высоких и напряженных зданий, съежившихся от холода. Было три тридцать, и уже начинало темнеть. Бледно-серый свет окрашивал весь Лондон в выцветшие коричневые тона. У Мэдди возникло впечатление, что она перенеслась в довоенную фотографию. Голые деревья топорщились на склоне холма, как волосы под мышкой. Мимо Мэдди спешили пешеходы, кутаясь в