Рут Харрис - Любовь сквозь годы

Аптекарь протянул Эвелин маленький круглый пузырек с таблетками. Расплачиваясь в кассе, Эвелин машинально прихватила пачку тампексов. Хорошо знакомая голубая коробка действовала как-то успокаивающе. Это было куда лучше, чем увещевания доктора Эмстера, движимого добрыми побуждениями и жестокой реальностью. Эта коробка давала ей уверенность, что все еще будет хорошо.

Но Эвелин ошиблась.

Элавил не помогал. Нат вел себя еще более вызывающе, он был еще обаятельнее и еще неуязвимее, чем всегда. Эвелин пыталась противостоять ему, припереть его к стенке, заставить принять решение. Но ничто не действовало. Если у него и была прореха в броне, какое-нибудь слабое место, то Эвелин не знала, где оно. Она не могла раскусить его, а он продолжал изо дня в день разрушать ее – своим обаянием, своей злобой, своим безразличием.

Май скользнул в июнь, а июнь – в июль. Нат сообщил Эвелин, что Четвертое июля он проведет в Амагансетте. Он также сообщил ей, что она не приглашена.

Эвелин сидела на кровати – на их кровати – и смотрела, как он складывает вещи.

Плавки. Полосатый пляжный халат. Белые льняные брюки. Лосьон для загара.

– А мне что прикажешь делать?

– Да что хочешь. Мы ведь современная семья.

– Нат…

Темно-синий блайзер. Рубашка в голубую полоску. Белье.

– Нат, я собираюсь обратиться к психиатру. – Эвелин уже давно об этом подумывала. С ее стороны это был шаг отчаяния. Она не была даже уверена, достанет ли у нее сил сходить на прием. Она надеялась, что, может, до Ната все-таки дойдет, насколько все серьезно. И что он довел ее до точки.

– Всем нам следовало бы иметь своего психиатра.

– И даже тебе? – осторожно спросила Эвелин. – Может быть, нам пойти вместе?

– Мне?

Кашмирский свитер. Пестрый галстук. Теннисные шорты.

– Я не собираюсь платить, чтобы мне полоскали мозги. Я сам настолько интересен, что они должны были бы платить мне за это. Как ты думаешь, не прославить ли мне какого-нибудь доктора?

– Но, может быть, это поможет… тебе… и нам.

Нат стоял к Эвелин спиной. Он изучал полку с туфлями в нижней части своего гардероба.

– Дорогая, ты не знаешь, где мои теннисные туфли?

В безликом бежевом кабинете доктора Крейга Лейтона в роскошном здании «Мажестика» Эвелин стала познавать себя. Четыре раза в неделю, начиная с первых чисел июля, она отправлялась на автобусе на другой конец города, в старомодном лифте с бронзой и чугунными дверями поднималась на седьмой этаж, входила в кабинет доктора Лейтона, ложилась на кушетку и плакала. По-видимому, у доктора Лейтона были надежные поставщики бумажных платков, которые, как Эвелин могла видеть, были главным инструментом в его профессии, потому что она одна израсходовала, наверное, их годовой запас. Никогда в жизни она столько не плакала, слезы приносили ей колоссальное облегчение. Это стоило сорока пяти долларов за пятидесятиминутный сеанс.

Эвелин спросила доктора Лейтона, нельзя ли ей выписать какие-нибудь транквилизаторы.

– Неужели вы не можете обойтись без этого? – спросил он. – Я бы предпочел, чтобы вы сами справились со своими чувствами.

– Ну, пожалуйста. Я всю жизнь только и делаю, что справляюсь со своими чувствами, и вот куда меня это привело. К вам. – Она обвела взглядом кабинет психиатра.

Поскольку больная упорствовала, доктор Лейтон выписал рецепт. Валиум возымел успокоительное действие, и на четвертом сеансе Эвелин перестала плакать и начала рассказывать.

Они сообща стали распутывать клубок ее жизни. Это был клубок неудач.

Она с удивлением обнаружила, что ее отношения с Джой в точности повторяют ее отношения с собственной матерью. Эвелин с матерью были не более чем дальние родственницы. Никогда в жизни они не говорили по душам. Никогда они не поверяли друг другу своих сокровенных мыслей. Мать была для Эвелин такой же загадкой, какой она сама – для Джой, теперь она это поняла. Единственная разница заключалась в том, что Эвелин воспитывалась во времена, когда дети принимали как должное то обстоятельство, что они должны уважать своих родителей, а Джой выросла, когда дети считали нормальным ненавидеть и открыто не повиноваться родителям. Во всем остальном отношения матери и дочери, в середине которых стояла Эвелин, были отмечены отчуждением и полным отдалением.

Эвелин с изумлением узнала, что ожидала найти в муже те черты, которыми обладал ее отец: полную лояльность с его стороны и полную зависимость – со своей. Она хотела видеть в нем папочку, а в себе – дочку.

– Я сорокашестилетняя девочка, – сказала Эвелин, и они стали исходить из этого: выяснять, почему Эвелин не хватало настойчивости, почему она не смогла найти свое призвание, почему она потерпела неудачу с дочерью, почему, наконец, она потерпела неудачу и с Натом. И если предмет их изучения – ее неудачи – действовали на нее угнетающе, то сам процесс изучения явился для Эвелин подлинным откровением.

Нат поддразнивал Эвелин, что она ходит к единственному в Нью-Йорке психоаналитику-протестанту англосаксонской расы. – Конечно, – говорил он, – ведь все уважающие себя аналитики-евреи в августе уходят в отпуск. А этот козел небось отдыхает в феврале, да еще на каком-нибудь гойском курорте.

– Я бы попросила тебя, – отвечала Эвелин, – чтобы ты прекратил поливать грязью моего врача.

Нат ничего не ответил.

Впервые последнее слово осталось за Эвелин. Господи, и на это ушло целых двадцать шесть лет.

Однажды во вторник, в середине сентября, Эвелин не пошла домой сразу после сеанса доктора Лейтона. Вместо того она взяла такси и отправилась в магазин женской одежды Генри Бенделя. На первом этаже она купила себе браслет слоновой кости за двести долларов, на втором – манто из рыси за три тысячи, на третьем – черный брючный костюм-джерси от Сони Рикель за четыреста пятьдесят, на четвертом она сходила в салон красоты и за десять долларов получила консультацию по макияжу, а на пятом купила полдюжины прозрачных бюстгальтеров, полдюжины шелковых трусиков, крепдешиновую ночную сорочку и шелковый пеньюар.

Ее приятно удивило, как экстравагантно она потакает своим слабостям.

– Каждый день я буду тратить на себя деньги у Бенделя, как Нат тратит на себя – у Сен-Лорана, – похвасталась она доктору Лейтону.

Эвелин и не подозревала, что когда пациент начинает тратиться на себя – это один из верных признаков выздоровления. По теории, это свидетельствует об укреплении своего «эго». Эвелин понятия не имела об этой теории и о значительности того, что она делает.

Она только знала, что впервые с мая она ощутила нечто иное, чем боль.

Новый брючный костюм и манто из рыси Эвелин надела на прием, куда она не хотела идти, но все-таки пошла по настоянию Ната. Прием устраивал Джек Экастон, биржевой маклер, который когда-то в шестидесятые годы сочинил мюзикл по мотивам «Гамлета» и до сих пор получал за него авторские отчисления. Хотя Нат и не признавался в этом, но он был в восторге от Джека. Ната до сих пор тянуло к шоу-бизнесу, а на приемах у Джека всегда можно было встретить самую разную публику, в том числе театральную.