Ольга Тартынская - Хотеть не вредно!

Как мне объяснить, что это не стеснение, а почти суеверный страх, боязнь чужого вмешательства, недоброго завистливого взгляда. Хочется сохранить в чистоте то чудо, что выпало нам…

Чтобы увести его мысли в сторону и не молчать, я спросила:

— Часто тебе приходится чинить машину? Я слышала, "Нива" ломается без конца.

— Только не у меня, — не без самодовольства ответил Зилов. — Я ее всю перебрал по винтику, усовершенствовал систему охлаждения, на станке обточил движок, ну и всякие мелочи, тебе не понять. Так что она меня слушается, как влюбленная женщина.

Я с интересом посмотрела на него. Тут, конечно, следуя комической логике, машина должна бы заглохнуть, но она ровно катила, мягко для "Нивы", будто по асфальтовому шоссе, а не по рытвинам и выбоинам.

Боря всунул в магнитофон кассету Высоцкого. Послушать ее не успели, так как были уже у кладбища. Долго искали нужный холмик с оградкой. Я раньше нашла могилу отца, посидела на скамейке, глядя на фотографию, пока Зилов прочесывал ряды. Потом он провел меня в лабиринте из оград до жалкого подобия могилы. У Марата не было фотографии, а деревянный "памятник" облупился и просел, будто стоит здесь по крайней мере лет двадцать. Надпись "Нарутдинов Марат" почти стерлась, а оградки не было вовсе.

— Я заказал, должны скоро сделать, — будто оправдываясь, сказал Борис.

— Да теперь не все ли равно? Ему уже ничего не надо, — загрустила я.

— Нам надо.

Мы скоро помолчали.

— Что ж ты, Цыган, не сдюжил? — вырвалось вдруг у Бориса.

— Ему нельзя было одному оставаться, — без всякого упрека сказала я.

— Пить ему нельзя было! — вспылил Борис.

— И это тоже, — миролюбиво ответила я.

В глазах Бориса сверкнули слезы, я обняла его инстинктивно, чтобы утешить.

— Как ты думаешь, там что-нибудь есть? — спросил тихо Зилов и взглянул на меня с надеждой, будто это зависело от меня.

— Конечно, — без тени сомнения ответила я.

— Тебе — верю.

И он пошел к выходу.

— А почему Цыган? — осторожно спрашиваю уже в машине.

— Да со школы еще остались клички, потом в училище, в армии. Мара — Цыган, Сашка — Студент, Витька — Мустафа.

— А ты?

— Малыш, — усмехнулся Боря.

— Ничего себе Малыш! — засмеялась я. — Ты же был внушительнее всех.

— Вот поэтому.

— Малыш, а куда мы сейчас едем? — поддразнила я его.

— Ко мне, — ответил Борис, улыбаясь и выруливая на Центральную улицу.

— Нет, — не согласилась я, — мне еще надо к маме заглянуть.

— Ну, давай заглянем к маме.

Я слегка подумала, потом с нарочитой бодростью произнесла:

— Да ладно, завтра у меня до поезда еще целый день будет. Я уезжаю в десять вечера, вот и посижу у нее напоследок.

Зилов покосился на меня, но ничего не сказал. Однако я почувствовала перемену в его настроении. Возле моего родного дома он слегка затормозил:

— Не пойдешь? Я могу подождать в машине.

Я отрицательно мотнула головой.

— Едем к тебе.

Борис еще заскочил в магазин, купил шампанского и коробку шоколадных конфет.

— Что празднуем? — глупо спросила я.

Зилов не удостоил меня ответом. Мы приехали к его домику на колесах, я огляделась по сторонам и взбежала по ступенькам. Когда за нами закрылась дверь, Боря рывком притянул меня к себе и прошептал:

— Я так соскучился.

— Я тоже.

Сказала раньше, чем почувствовала, как скучаю по нему каждую минуту, каждый миг. Я долго смотрю в его серьезные глаза, в которых читаю невысказанный вопрос. Увезти бы тебя на необитаемый остров и остаться там вдвоем навсегда, подумалось мне, когда голова сладко закружилась, а губы мои открылись для поцелуя.

Тут дверь распахнулась, и на пороге нарисовался, конечно, Галочкин. Он нисколько не смутился, увидев нас целующимися, будто так и должно быть. И, конечно, ни намека на извинение. Зилов выругался одними губами, но вслух ничего не сказал.

— Боря, я уезжаю, — торжественно провозгласил гость.

— Ты уже год как уезжаешь, — буркнул Зилов и стал выкладывать на стол покупки. — Шампанское будешь или водку?

— Ты не веришь? — обиделся Галочкин. — Вот билет, я сегодня его купил.

Он протянул Борису листочек.

— На Москву? — удивился Зилов. — Ты же говорил, что твой брат в Покрове, что ли?

Галочкин пристроился на табуретке у стола.

— Ну да, но ехать-то все равно через Москву.

— А деньги на билет у тебя откуда?

— Брат прислал, — счастливо сияя, делился Галочкин. — Все! Начинаю новую жизнь! Боря, мне нельзя пить: у меня через час поезд.

Зилов решительно убрал со стола водку и стакан. Галочкин проводил их завороженным взглядом и произнес:

— Ну, разве чуть-чуть совсем: я уже все собрал? На посошок?

— Обойдешься, — отрезал Борис. — Мы еще тебя проводим, чтобы ты по дороге где не прихватил. Иначе никуда не уедешь. Извиняй, брат.

Из солидарности мы тоже не стали пить. Зилов унес шампанское в холодильник, который стоял в небольшом предбанничке, и поставил чайник на газ.

— Пьем чай и едем на вокзал! А ты неси сюда свои вещи, — скомандовал он Галочкину.

Тот послушно направился к двери, но Зилов его остановил:

— Погоди, вместе пойдем, — он обернулся ко мне. — Подождешь, мы мигом?

Я кивнула, однако, Зилова что-то беспокоило: он еще раз, когда Галочкин уже вышел, повторил:

— Только обязательно дождись, слышишь?

Я вовсе не собиралась никуда уходить. Если бы это было возможно, то осталась бы в милом приюте с казарменным порядком навсегда. Впрочем, пока они отсутствовали, я только успела полистать пару книг, которые стояли на полке, да заварить чай.

Друзья вернулись с чемоданом и сумкой, набитой продуктами, которые Борис купил отъезжающему, не рискуя давать ему денег. Попив чай и посидев на дорожку, мы отправились на вокзал. Конечно, на машине.

— Ты сразу напиши, когда приедешь, — напутствовал Борис. — Или лучше — телеграмму дай, слышишь?

Галочкин кивнул. Он очень волновался, будто его везли венчаться, и крепко прижимал к себе пакет с продуктами. До прибытия поезда оставалось только десять минут, когда мы появились на платформе. Тут к Борису подошла вульгарно накрашенная женщина, поздоровалась. Они немного поговорили, отойдя чуть в сторону. Зилов улыбался обольстительно, как мне казалось, и слишком игриво отвечал на вопросы. Его дама тоже чересчур вольно обращалась с ним. Впрочем, здесь это обычная манера общения мужчины и женщины.

— Кто это был? — спросила я, когда собеседница Бориса отошла к группе провожающих.

— Подруга жены, — ответил он.