Анна Дэвис - Такси!

Красный мобильник — Джонни: ничего.

В половине двенадцатого я притормозила на Норт-Кросс-роуд в Восточном Далидже. Ветер яростно кружил по дороге пустые банки, пластиковые пакеты, коробки от пиццы; его порывы подхватывали с трудом перебирающих ногами старушек, и они, казалось, почти летели над асфальтом. Пока я упорно названивала в дверь и кричала в щель для почты, хлынул проливной дождь. Вернувшись в кеб, я оторвала от стопки листок бумаги и написала:

Джоэл,

Что бы ты обо мне ни думал, как бы ни относился ко мне — пожалуйста, позвони, как только получишь эту записку. Ты не пожалеешь, если позвонишь. Возможно, пожалеть придется, если ты этого не сделаешь.

Любящая тебя Кот.

Протолкнув листок в щель для газет, я покатила к себе в Бэлхем под аккомпанемент старой записи Джони Митчелл, стараясь не думать о том, как помимо нашей воли складывается порой жизнь. Точнее, сморщивается. Лучше буду думать об Эми, о том, какой красивой она была этим утром.

«Большое желтое такси» — все верно, Джони; не ценишь, что имеешь, пока не потеряешь.

Дома, поднимаясь по лестнице, застеленной синим покрытием и провонявшей кошачьей мочой, я услышала шум. Кашель. Моя дверь закрыта, как и положено, и все же ошибки быть не могло — совершенно определенно, это кашель. Кто-то был в моей квартире.

Он. Кто же еще.

Расселся в стареньком кресле в моей гостиной и дымит в полумраке.

— А, Катерина, вот и ты! — Он гостеприимно улыбнулся.

Я выхватила сигарету у него изо рта, унесла на кухню и швырнула в мусорное ведро.

— Эй, я же только что закурил!

— Это не курительная! — Я пробралась сквозь свои джунгли к окну и отдернула шторы. В воздухе колыхалась завеса дыма и пыли. — Как ты посмел сюда ворваться? Ты вообще соображаешь, что делаешь?

Уголки его губ слегка дрогнули. К своей радости, я сообразила, что он меня побаивается — в смысле моего физического превосходства. Я крупнее и в лучшей форме. Захочу — от него отбивная останется.

— Что ж, Кэтрин, я пришел спросить, зачем ты врывалась вчера в мою квартиру.

Охранник долбаный, чтоб его.

— Хотела с тобой поговорить. Тебя не было.

— Что поделаешь. — Он беспомощно развел руками.

Я изо всех сил старалась сдержаться.

— Крэйг, ты должен немедленно сказать мне, чем зарабатываешь на жизнь.

— Связи с общественностью. По-моему, мы об этом уже говорили.

Мои кулаки стиснулись, пальцы на ногах в спортивных туфлях напряглись, но голос остался спокойным:

— Ты знаком с неким Стефаном Муковски? Снова едва уловимо дернулись уголки рта.

— Стефан — как?

— Стефан Му-ков-ски. Знаешь такого? А Джимми с Эдди?

Его плечи поникли. Понял ведь, что загнан в угол, — и все равно молчал.

— Это следует понимать как «да», верно?

— Кэтрин… Пожалуйста, можно сигарету? Той ночью ты же мне разрешила здесь курить…

— Нет. Говори, откуда знаешь Стефана.

Лицо Моргуна было бледным и нервным — какая же у него тонкая кожа. Он извлек из кармана платок и долго, сосредоточенно сморкался. Это напомнило мне, как отец сморкался за столом, когда я была ребенком. Мама каждый раз кричала, чтобы он выходил в другую комнату, но отец не обращал на нее внимания. Наконец Моргун вынырнул из платка и пошел в атаку:

— Стефан Муковски — мерзкий маленький проходимец, и мне интересно было бы знать, как получилось, что ты с ним знакома.

От такой характеристики Стефа меня передернуло, но я опять сдержалась.

— Значит, ты этого не отрицаешь.

— А почему я должен это отрицать? Кто он тебе?

— Не увиливай, Крэйг.

Я двинулась на него, стараясь выглядеть как можно более грозно, — и немедленно споткнулась об фен и коробку с маминым лучшим столовым серебром. Рука Моргуна тотчас метнулась вперед и поддержала меня за локоть. Теперь мы мерили друг друга взглядами с расстояния всего нескольких дюймов. Внезапно он подался ко мне…

— Не смей меня целовать! — Я отскочила назад, окончательно выйдя из себя. — Я видела тебя вчера, когда ты выходил из квартиры Стефа. Я знаю, что они с Джимми и Эдди крутят твои деньги. Много денег. Что все это значит, Моргун? Наркотики? Или кое-что похуже? Отвечай!

Он сморщился и уставился в пол.

— Тронут твоей верой в меня, Кэтрин. Искренне тронут.

Вот тут я ему и врезала. Хорошая такая оплеуха — изо всех сил.

Реакции не последовало — Моргун лишь схватился за побагровевшую щеку. Он был слишком ошарашен, чтобы говорить.

— Почему ты не был со мной честен, Моргун? — Господи, я же сейчас заплачу! Ударюсь в слезы, как обычная девчонка-размазня. Перед глазами все расплывалось. — Если бы только ты сказал мне правду, может… Я так… обманулась.

Моргун попытался всучить мне свой сопливый платок, но я его не взяла. Ушла на кухню и нашла там бумажное полотенце. Когда я вернулась, Моргун снова сидел в кресле.

— Кэтрин, нельзя позволять какому-то говенному подонку разрушать твою жизнь!

— Сам ты подонок!

К моей ярости, он хмыкнул и потер пламенеющую щеку.

— Да, пожалуй, мне надо было последовать твоему примеру. Я имею в виду — ты же честна со всеми, верно?

Направление, которое принимал наш разговор, мне не нравилось.

— Речь не обо мне, Крэйг. А о том, что ты втягиваешь моего друга Стефа в какую-то дрянь. О том, что ты выдавал себя за кого-то, кем вовсе не являешься.

— Верно. Я не тот, за кого себя выдавал. — И, хотя я так и не разрешила ему курить, он извлек из пачки новую сигарету, достал зажигалку. Затянулся, склонил голову набок и искоса посмотрел на меня. А потом улыбнулся, и это была уже отнюдь не прежняя нервная улыбочка — нет, теперь он ухмылялся высокомерно, самодовольно. И он все сказал. Просто взял и сказал: — Я полицейский.

Я сыпала кофе в ситечко. Хотя кофе мне сейчас меньше всего требовался — нервы дребезжали и топорщились без всякого кофеина. Просто надо было убраться из той комнаты, и я будто со стороны услышала собственный голос:

— Пойду сварю кофе.

Руки тряслись, когда я включала кофеварку.

В груди что-то колотилось, дыхание стало учащенным, поверхностным, — похоже, я находилась на грани паники. У меня бывало такое в детстве. Я лежала в постели и смотрела на потолок — и вдруг начинало казаться, что он опускается все ниже, дюйм за дюймом надвигается прямо на меня. И тогда я отчетливо ощущала, как дышу — вдох-выдох. Сжимается и расслабляется диафрагма, вздымаются ребра, расширяется грудная клетка, воздух курсирует туда-сюда через нос. И дыхание казалось результатом неимоверного усилия, вынести которое я не могла. Паника лишь ухудшала все. Я хватала ртом воздух, ноздри раздувались как у лошади. Сердце учащенно колотилось, рвалось прочь… И тогда я начинала кричать, и прибегала мама — она садилась на край кровати, успокаивала меня своим негромким, ровным голосом, гладила по голове. Она сидела так подолгу, и мы дышали вместе.