Эль Море - Нити Жизни

Спустя четырнадцать дней и ночей, с меня сняли бинтовой бандаж, и вера моя рассыпалась на кусочки. Я знала, что у меня будет шрам, мы говорили об этом. И мне казалось, что морально я готова к этому, но я ошиблась. Шрам был настолько уродлив и проходил посередине моей груди. Об этом было больно думать, не то, что смотреть. Я сдерживалась изо всех сил, но из груди вырвался нечеловеческий возглас, почти крик и я зашлась слезами. Плакала так, что распух нос, и глаза превратились в щелочки. А неприятные ощущения на месте разреза после операции только усугубляли положение, не давая забыться. Тем вечером я написала в своем дневнике: «Красива? Нет. Пуста? Почти наверняка. Сегодняшний день выпит до дна. И я опять потерялась где-то…».

Шли рабочие дни, а я лежала в палате с мыслью, может, завтра я всё-таки не проснусь. Я не могла сидеть, не могла стоять, мне было сложно на чем-либо сосредоточиться. Я стала неуравновешенна. Неожиданное радостное состояние, так же быстро сменялось депрессивным раздражением. У меня ослабела память, появилась рассеянность. Я часто пропускала слова мимо ушей и не обращала внимания на окружающее, погружаясь в свои мысли, а иногда, проснувшись утром, я не могла вспомнить, что вчера я смотрела по телевизору или о чем разговаривала с кем-то в коридоре. В моей карте записали — снижение концентрации внимания.

«Переживать по этому поводу не нужно ни пациенту, ни его близким, — сказали светила медицины, — обычно, эти симптомы проходят в течение месяца после операции. Это временно, не о чем волноваться».

Так прошел месяц. Все дни были похожи один на другой. Все по расписанию — приём таблеток, процедуры, анализы. Мне регулярно измеряли сахар и холестерин, пичкали лекарствами для нормализации артериального давления, препаратами и биодобавками. Я подчинялась, но есть мне не хотелось и, в конце концов, у меня развилась анемия.

— Ты не ешь. Совсем. Ты же понимаешь, что надо? — сказал твердо мой личный надзиратель.

Я понимала, но не могла. Когда нет желания, потребность отпадает сама собой.

— Если ты не будешь потреблять пищу, нам придется вводить её внутривенно, как пациентам, находящимся в коме.

Проколом больше, проколом меньше — никакой разницы.

— Я знаю, через что тебе приходится проходить: сказываются недосыпание, постоянное эмоциональное напряжение и всё остальное, но пойми — это не повод отказываться от пищи.

Он наверно даже не подозревает, что я не только не хочу питаться. Я не хочу никого видеть. Я не хочу ни с кем разговаривать. Чем меньше людей в моей жизни, тем лучше.

— Знаешь, когда нам кажется, что мы чего-то не можем, что у нас больше нет сил, на самом деле мы в такие моменты истощены процентов на десять, не более. Люди любят себя жалеть, а это одна из главных преград на пути к их целям. Никто и ничего не принесет нам на блюдечке с голубой каемочкой, нас могут лишь подтолкнуть к желаемому, но дойти до конца — это лишь наша забота.

— Прошу вас, уйдите, — шепчу я. — Оставьте меня одну.

Он смотрит на меня, и я хочу, чтоб у него не нашлось слов, чтоб ему было погано от понимания, что он беспомощен и бесполезен, как врач, психолог и человек. Но всезнающее око продолжает вещать:

— Если ты не возьмешься за ум, ты не сможешь поправиться. Твой пассивный настрой только усугубит твоё состояние и ничего хорошего не принесет. «Легко говорить, находясь по разные стороны баррикады» — думаю я.

Он тяжело выдыхает:

— Прошел уже месяц, ты можешь больше двигаться, делать упражнения — это для твоей же пользы, но ты только постоянно лежишь пластом.

Я уверенна, он бы приплел много еще чего, но зашла медсестра и сообщила, что его срочно вызывает главный кардиохирургического отделения. И ему пришлось уйти. На этой ноте закончился его монолог.

На выходных ко мне пришли родные и, конечно же, мама с порога начала поучать меня.

— Ты что, решила покончить жизнь самоубийством? Я не подала ни единого признака жизни. Родители переглянулись.

— Милая, поговори с нами, пожалуйста? — сказала она, садясь рядом. — В последнее время ты постоянно молчишь, если ты не сделаешь шаг на встречу, никто не сможет помочь тебе преодолеть то, что тебя гложет. Я посмотрела исподлобья на маму и натянула пододеяльник на голову, создавая себе изоляцию. — Это не выход, — сказала она, переполненная решительности. — Я не понимаю, чем вызван твой враждебный настрой? Смотри, мы принесли тебе вкусностей, — и она стала рушить мое тряпичное укрытие.

Я и рта не открыла, но когда она пыталась засунуть в меня кусок нарезанного яблока, я сердито оттолкнула её руку. Однако, она повторила попытку, настаивая на своём.

— Если так будет продолжаться, — огрызнулась я, — я покончу с собой.

Она не смогла ничего на это мне ответить. Может, подумала, что я притворяюсь или решила не провоцировать, но думаю, сейчас я была на это вполне способна. Кажется, я дошла до черты, которую не следует переступать, но, не смотря на предупреждение, я сделала это. Недуг, какой бы он не был, отличает тебя от других людей, он не всегда заметен, если не знаешь подробностей, можно замаскироваться и продолжать жить дальше, держа всё в себе, но это изматывает, изнашивает изнутри. Притупляется чувство реальности и кажется, что всё интересное проходит где-то рядом с тобой, не затрагивая тебя даже немножко. И ты мысленно начинаешь думать о встрясках, о том, что даст почувствовать себя еще хоть на что-то способной, ощутить, что ты еще часть своей жизни, а не пустая оболочка с эхом собственной души. Поэтому, я так хотела, чтоб мама правильно истолковывала мои поступки, что я не просто комок неприятностей, а человек, который не знает, что ему делать. Может это и бросание из крайности в крайность, но своего рода, это моё спасение от самой себя. Потому что, с того момента, когда медицина отобрала у меня последнюю надежду, я жду смерти, а она меня.

Ночами я не могу спать, а уснув — утром не хочу просыпаться в эту безысходность. Осточертело. Всем завидую. Жить хочу и не хочу. Вижу себя за пределами того, откуда можно выбраться и чувствую что уже совсем скоро, совсем скоро… И даже не с кем поговорить начистоту, потому что, такие вещи начистоту не говорят, тем более близким стало бы только хуже от таких разговоров. Поэтому, я не могу всего им объяснить, есть вещи, о которых лучше забыть, похоронив в себе.

— Посмотри, что они со мной сделали, — сказала я, показывая рубец. Припухлость уменьшилась, краснота спала, процесс заживления шел по плану, болей сильных не было и меня лишили обезболивающего. Но, даже не видя его, я чувствовала изъян своего тела. По сути, он прямо говорил мне: «посмотри же, какое ты чудовище!». И это разъедает меня, словно я барахтаюсь в бассейне, полном пираний.