Татьяна Лунина - Когда забудешь, позвони

— Выходь! — строго приказал.

— Что? — она. Фарс угрожающе менял жанр, готовый перейти в трагедию.

— Выходь! — повторил он и прицелился в грудь. — Давай, двыгай до мэнэ!

С переднего места вскочил директор группы Эдик.

— Ты что же…

Фразу оборвал выстрел. Кривогоров рухнул на пол.

— Ну, хто ще храбрость покажить? — процедил гнилозубый.

Люди в ужасе застыли, не в силах верить происходящему. С пола донесся слабый стон.

— Давай! — Пистолет застыл в двух метрах от женской груди.

«Это — просто репетиция, — внушала себе Ангелина, перешагивая через ноги оцепенелого Самохина, — мы снимаем боевик. Вот предлагаемые обстоятельства, надо в них поверить. Потом съемка закончится, Андрей Саныч скажет „всем спасибо!“, мы разойдемся. Уедем домой, в Москву. И я заварю зеленый жасминовый чай. Как моя героиня. Она тоже попадала в дурацкие переделки. Выбиралась. Потому что не впадала в истерику, с огнем не играла и воде не верила. А веревочке сколько ни виться — конец будет. Пэта проклятая съемка тоже когда-нибудь закончится». Но лихорадочные, бессвязные мысли путались и верить в предлагаемые обстоятельства не хотели. Перешагивая через лежащего Эдика, актриса чуть не упала, скользнув подошвой по мокрому красному пятну. К горлу неожиданно подступила тошнота.

— Гарна жижа! — одобрил «боец Гузка», приставив пистолет к виску. — Слухай суды: пидэшь с нами до машины. Тыхонько та й послушно. Будешь умной — останешься живой, — вдруг перешел носовец на чистый русский. — Покривляешься еще в своих картинках. А нет — отправишься за ним, — указал глазами на бедного Кривогорова. — Сядешь с нами в машину, проедешь пару километров и отвалишь. Прелести твои никого не волнуют, актерки нам не нужны. Мы с такими баксами киношные объедки подбирать не собираемся. Усекла?

Она молча кивнула.

— Готовься! — И выстрелил в открытую дверь. Тут же зазвонил телефон.

— Гроши дэ? — гаркнул «полиглот». — Кыдай на дорогу та вбирайся к бису. Иначи подорву щас усих! Пару хвылын чикаю, апосля рвать буду!

Ангелина поклялась: останется жива — поставит сто свечей. Па дорогу упал туго набитый мешок. Носовцы переглянулись.

— Але! — процедил в телефон старший. — Кажи водию, нэхай гроши у машину заташшыть, та й дуить отсэда. Чикаю ще пару хвылын.

Холодный металл обжигал висок, в горле застрял ком, который мешал дышать, ноги тянули вниз непослушное тело. Больше всего Лина боялась потерять сознание. Террористы только внешне изображали кураж и уверенность, нервы их были на пределе, и любое отступление от безумного плана могло иметь непредсказуемые последствия.

— Пошла! — Дуло переместилось в спину.

«Боже мой, что за воздух! Чистый, сухой, свежий, морем пахнет, соснами. И солнце. Какой день сегодня потерян! А…»

Она даже не успела понять, что случилось. Просто раздались два сильных хлопка, и на Ангелину навалилось чужое, бьющее в нос потом и табаком тело…

Глава 15

Лето, 1995 год

В нем спуталась славянская душа с чужою галльской кровью. Ванечка Первозванский прочно укоренился в Иве де Гордэ, и именно это манило и грело. Ванечка тянул за уши Ива и заставлял чопорного француза быть чутким, искренним и сердечным — тем, кого в России издавна зовут душевным. Надменное «виконт», тугой кошелек и завидное гражданство не трогали независимую россиянку. Воображение писательской дочки будили рассказы графского внука про бабушку. Они напоминали о русской старине и рисовали элегические картинки. Цветущие липы в помещичьем имении и тонкая девичья фигурка в белом платье на скамье, большой медный таз с булькающим вишневым вареньем и гудящие над ним пчелы — чья-то изящная рука в кольцах осторожно снимает длинной деревянной ложкой пышную розовую пенку, дородная экономка в темном платье с высоким, наглухо застегнутым воротом, бесшумной тенью скользившая по барским комнатам, господские дети, терпеливо талдычившие за гувернанткой-француженкой вкрадчивые, грассирующие слова, сияющий серебряный самовар и плавающая чаинка в тонкой фарфоровой чашке, пасхальный колокольный звон и дощатые мостки в купальне — все дышало такой ностальгией и так завораживало, что не поддаться этому очарованию было невозможно. Старая графиня знала, как воспитывать внука, и кроме изысканных манер передала потомку неподдельную, глубокую любовь к России. Васса, считавшая Москву куполом Земли, а свою страну центром Вселенной, такое воспитание одобряла и считала его мудрым и единственно верным.

— Дорогая Васья думает о грустном? — Мягкий голос вернул мечтательницу в реальность.

— Нет, — улыбнулась она.

— Не надо грустить. Такие глаза должны только смеяться.

— Смех иногда до плача доводит, — возразила реалистка.

— Нет-нет, — испугался Ив, — плакать нельзя! — Потом помолчал и серьезно добавил: — Я хочу никогда не видеть слезы на вашем красивом лице. — Так трогательно ей еще никто не желал безоблачного бытия. По «Васье» ли оно — вопрос десятый, но слушать эти слова приятно.

Они потягивали аперитив в маленьком ресторанчике на Плющихе, стилизованном под пиратскую шхуну. Дизайнеры явно начитались в детстве Стивенсона и Сабатини и создали интерьер, по их мнению, в унисон писательским задумкам. У входа в зал вдоль деревянного проема тянулась с потолка тяжелая якорная цепь, сам якорь, естественно, отдыхал на полу, давая понять, что дело сделано и спешить некуда. На всякий пожарный по стенам были развешаны спасательные круги: слово «Эспаньола» призывало не паниковать и обещало поддержку. Стены одевали подтемненные доски с торчащими ржавыми шляпками гвоздей. Под потолком дыбилась кованая люстра, в роли плафонов выступали черепа. Из каждого угла пялилась дырками линялая тряпка на древке, в ее центре угрожающе шевелился все тот же череп с парой скрещенных костей, видно, где-то затаился вентилятор и подвеивал флибустьерский флаг. Грубо сколоченные, без скатертей столы украшали медные подсвечники под старину и овальные пепельницы, где барьером для окурков служил вальяжный скелет, раскидавший по верхнему краю курительных атрибутов свои косточки. Лавки были удобные, с подушками, чтобы клиент нежился и уходить из уютного гнездышка не торопился. Со Стен скалились и таращились гипсовые рожи в разноцветных банданах, с кольцом в ухе и свирепой, во весь щербатый рот ухмылкой. Но пугали не физиономии — цены. Увидев их, экономная Васса едва не свалилась под стол. Однако остальные шока не испытывали и, лениво переговариваясь, небрежно перечисляли официанту блюда. На них явно не влияли ни черепа, ни нули в цифрах. Из чего честная труженица сделала вывод: чем человек богаче, тем привычнее ему черепа. Однако через час она вынуждена была признать, что цены были адекватны меню.