Кирк Дуглас - Дар

Патриция, стараясь не шуметь, встала и отошла от кровати. Улыбаясь, она подобрала с пола два шелковых шнура и подошла к окну. Раздвинула шторы и вновь прикрепила к ним шнуры.

Издалека вновь раздался звук, разбудивший ее пару минут ранее, – это был колокольный звон. Она вспомнила, как отец читал ей стихи: «Слышишь к свадьбе звон святой, золотой! Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!»[1]

Со вздохом, она отвернулась от окна и посмотрела на постель. Мигель лежал, уставившись в потолок.

– Мигель, послушай!

– Чертовы соборные колокола, – пробормотал он. Патриция рассмеялась.

– Что тут смешного? – спросил он.

– Ты смешной!

И она бросилась на постель, упала на Мигеля, принялась страстно целовать его в губы.

Когда она отпустила его, он с трудом выдохнул:

– Еще раз так сделаешь – и воскресенье пиши-пропало. Бедный Ультимато меня сегодня так и не дождется.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты туда ехал.

– Поехали вместе.

– Нет, не надо… Я там слишком разволнуюсь.

– Это я понимаю. Причем переживать ты будешь не за меня, а за быка.

– Но ведь и правда… Дело кончится кровью, не так ли?

– Патриция, когда мы тренируемся, на быка всегда надевают защитный панцирь. И даже на подлинной корриде мы быков не убиваем. Португалия – это тебе не Испания. Мне бы хотелось, чтобы ты когда-нибудь посмотрела на меня во время боя быков.

– Хорошо, но только не сегодня.

– Ладно, но поработать мне все равно придется. Решительным жестом он откинул простыни, и кошка с собакой кубарем полетели с постели. Мигель сел на край кровати, взял протез, прикрепил его.

– Я многим обязан твоему бывшему возлюбленному, – бросил он через плечо.

– Чем же это?

– Вот этим.

Он постучал себя по протезу.

– Ах да, припоминаю, он дал тебе какую-то брошюру.

– Знаешь, я возненавидел его с первого взгляда. Он сразу показался мне жалкой пародией на мать Терезу. Но, главное, я ревновал тебя к нему. – Мигель наклонился и поцеловал ее в щеку. – А теперь он мне кажется великим врачевателем. Тебе, наверное, неизвестно, что он позвонил в Сиэтл и все для меня организовал. Когда-нибудь я надеюсь отблагодарить его за это… – Он прошел в ванную и на мгновение выглянул уже оттуда. – И за то, что ваша помолвка не состоялась.

Патриция раскинулась на постели, чувствуя себя на вершине блаженства. Она находилась в Лиссабоне, с человеком, которого любила. И Мигель во всех отношениях превосходил Тома. Она никогда не забудет его слова о «простом человеческом участии».

Она встала, накинула халат и прислонилась к двери, ведущей в ванную, наблюдая за тем, как бреется Мигель.

– Знаешь, Том причинил мне истинное страдание, но сейчас это уже не имеет никакого значения. Более того, я ему благодарна за все.

– Правда?

– Правда. И я дам деньги на его больницу. У меня появятся деньги, когда я продам компанию.

– Что такое?

Мигель отложил бритву в сторону.

– Я продаю свою часть акций финансово-промышленной группы Стоунхэм.

– А с какой стати?

– Ах, Мигель, у нас есть предприятие в Ногалесе – это такой ужас! Мне просто стыдно.

И она описала ему увиденное в Мексике. Мигель внимательно выслушал ее.

– Я не могу принимать в этом участие, – так закончила она свой рассказ.

– Но разве продажа компании поможет решить проблему?

– У меня нет власти, чтобы решить проблему, поэтому я просто отступаюсь.

Пока Мигель вытирал лицо полотенцем, Патриции не было видно выражение его лица. Он прошел в комнату и начал одеваться.

– И все же есть какой-то другой выход – и ты сумеешь его найти. Я знаю это, потому что знаю тебя, Патриция.

– Но я просто ничего не могу поделать, – с обиженным упрямством повторила она.

– Ничего не можешь? Что ж, не исключено, что ты права.

Он продолжал заниматься собственным туалетом.

Патриция закусила губу. Он вообще ничего не понял, но у нее недоставало слов, чтобы втолковать ему. Она увидела, что он уже устремился к выходу. Открыв дверь, он вновь обернулся к ней. На губах у него была вялая улыбка.

– Послушай, Патриция, люди почти столь же достойны любви, как и животные.

И этот полуупрек был подчеркнут грохотом захлопнувшейся двери.

Переодеваясь для занятий конным спортом, она никак не могла стряхнуть с себя чувство стыда, постепенно разливавшееся по всему телу. Мигель словно высветил лучом прожектора темную сторону ее души – ее главную слабину, ту самую главную слабину, которую она в себе просто ненавидела.

Надев жакет, Патриция стремительно выбежала из комнаты. Она торопилась найти утешение там, где всегда его находила, – на конюшне. По полу резко застучали каблучки ее сапог для верховой езды.

– Кто тут грохочет?

О Господи, она разбудила Пауло.

– Извините, что потревожила вас, – крикнула она из коридора. – Я нечаянно подняла такой шум.

– Зайди ко мне!

Это прозвучало приказом.

Она приоткрыла дверь в его спальню и обнаружила, что Пауло сидит в постели.

– Идешь кататься?

– Да… Извините, что разбудила вас.

– Это не ты меня разбудила, а проклятые колокола. Но почему ты помчалась с такой прытью?

– Да нет, что вы… это не совсем так.

Угрюмое выражение на его суровом лице несколько смягчилось.

– Ладно, зайди посиди со мной.

И он похлопал по постели.

Она послушалась.

– А ты не пойдешь полюбоваться на великого матадора?

– Нет, я решила остаться дома.

– Ага, поэтому ты так и нервничаешь. Что ж, я в состоянии такое понять. Мне все это тоже не нравится. Мне кажется, мой сын попусту растрачивает отпущенный ему талант на бессмысленную и жестокую забаву.

Она не знала, что на это ответить.

– Бой быков разлучил нас с сыном – мы наговорили друг другу по этому поводу много жестоких слов. Не повтори моей ошибки. Научись принимать и то, что тебе совсем не по вкусу. Вот так-то, Патриция.

– Надеюсь, что и Мигель научится принимать во мне то, что не придется ему по вкусу, – мягко сказала Патриция.

– Наверняка. Когда любишь, это получается само собой.

За эти слова одобрения и поддержки она почувствовала к Пауло такую благодарность, что едва не расцеловала его в обе щеки.

Заметив ее состояние, Пауло взял Патрицию за руку и мягко погладил ее.

– Знаешь ли, Патриция, мой сын – человек не совсем обычный.

– Да, я знаю это.

– А понимаешь ли ты, что он рассматривает фору, которую вынужден принимать от людей, как своего рода дар Божий.

– Дар Божий? Он говорил вам об этом?

– Ах нет, он никогда ничего мне не говорит. Большую часть того, что я знаю, рассказал мне Эмилио, а ведь Эмилио мне всего не рассказывает. Он сообщает только о том, что мне, по его мнению, следует знать. – Пауло улыбнулся. – И то, что мне, на его взгляд, приятно услышать. Он мне не сын, поэтому мы с ним можем разговаривать свободно. А интересно, есть ли такие отцы и сыновья, которые искренни и откровенны друг с другом?