Джин Флей - Чудачка, стоящая внимания

Но в комнату мою я его не впустила, он за дверью остался, ждет, думает, выйду. Ну жди, жди.

Я собрала книги и полезла через окно, радуясь, как здорово его обставила. Но, увы, оказалось, преждевременно. Когда имеешь дело с этим прожженным типом, ни за что ручаться нельзя заранее, поскольку спрыгнула я прямо к нему в лапы, к его несомненному удовольствию.

– Ну что вы злитесь?

– Как это что? И вы меня еще спрашиваете?

– Да, не могу понять. Это я должен злиться, ну сами посудите: вы нанесли мне второй раз жестокое поражение, причем не только моральное, но и физическое, вот можете потрогать.

Я потрогала, но шевельнувшееся в душе раскаяние было подавлено в самом зародыше.

– И у вас есть еще возможность отыграться на моем авторском самолюбии.

– И отыграюсь!

– Начинайте, я безропотно вас выслушаю.

– Сначала отпустите меня!

– Хорошо, но я буду держать вас за руку, чтобы вы не сбежали.

И я начала, и задала ему жару! Не забыла ничего: ни длинноты, ни неудачные сравнения, ни банальности, ни неясности сюжетных линий, ни сомнительные эпитеты, ни схематизм и невнятицу, ни прочие недостатки, которые без труда можно найти у любого классика. Он терпел эту пытку молча и стойко, но вот, когда я дошла до философского осмысления действительности, он взорвался: отбросил мою руку, которую еще до того удерживал, обозвал псевдоученой курицей, которая так же разбирается в настоящей литературе, как он в членистоногих, и шагнул прямо в кусты напролом.

Я прокричала ему вслед, что сам он индюк надутый, походила туда-сюда, но мало-помалу у меня зародилось беспокойство. Сначала я просто раздраженно отмахнулась от него, но оно стало расти, расти и разрослось до очень яркой картины: Корсан сжигает свои рукописи. Он прямо охапками бросает их в огонь, шурует кочергой, дико хохочет, потом берет пистолет и стреляется!

Я зажмурилась и присела в момент предполагаемого выстрела. И понеслась во весь дух. По дороге я чуть не сбила Жоржа, кого-то еще. Боже мой! Только бы успеть! Только бы успеть! В доме его не оказалось, и он не уезжал, и не брал вороного, и никто его не видел. Я обежала всю округу и не нашла его! Как сквозь землю провалился окаянный! Все кончено! Я теперь убийца! Душегуб!

У меня уже появились проблемы со зрением, но когда ноги принесли меня к пруду, я все же увидела его.

Он сидел на утешительном дереве, живой и невредимый. Я бросилась к нему. Он заметил меня и вскочил.

– Что случилось? – с тревогой спросил он. Я как дура улыбалась от уха до уха и ничего не могла с собой поделать, но что-то же надо.

– Я должна вам сказать, что ваши рассказы мне очень понравились, – и опять беспомощно замолчала.

– Несмотря на то, что вы мне недавно наговорили?

– Да, они замечательные, и вы настоящий большой писатель, и я сняла бы перед вами шляпу, если бы она у меня была.

Но мое признание не произвело на него никакого впечатления, он стоял такой же хмурый, насупленный и надменный.

– А как же быть с длиннотами в «Бойце»? Интересно, где это вы их там откопали?

Я объяснила, но он не согласился, он опроверг меня, не оставив камня на камне от моих доводов, но я тоже не согласилась, и так по каждому пункту моей недавней критической речи. Мы спорили, размахивали руками и стояли каждый на своем насмерть. Мы дошли до того, что уже яростно орали друг на друга, и неизвестно, к чему бы это нас привело, возможно, и к рукопашной, если бы я не топнула ногой от досады, не поскользнулась и не уцепилась за Корсана, которого утащила за собой в воду. Там было неглубоко, но вязко, и когда мы вынырнули, он был весь облеплен водорослями, илом, тиной и еще чем-то разноцветным. Я не удержалась и расхохоталась, но он тоже не остался в долгу, потому что я была не лучше. Мы смеялись до коликов. Я никогда так не смеялась, у меня даже сначала не было сил собрать с него эту зелень. И даже когда мы возвращались, мы еще смеялись. И вообще целый день, как посмотрю на него, как вспомню его бешеные непонимающие глаза, а на носу тот прилипчивый лист, так у меня губы самопроизвольно разъезжаются.

Только вечером он, наконец, признал правоту некоторых отдельных моих доводов, а я, в свою очередь, что в его аргументах, возможно, есть свои резоны. Дело кончилось тем, что у двери моей комнаты он церемонно вручил мне еще одну трубочку рассказов и, пожелав спокойной ночи, удалился.

Я открыла дверь и подошла к окну. Было утро. Свежий ветер чуть трогал занавески и приносил аромат неизвестных цветов, который был чуден и которому я не переставала удивляться. Мой взгляд, скользнув по ночному великолепию за окном, остановился на белых листах, которые я прижимала к груди. Я улыбнулась, медленно разделась, бездумно полежала в темноте и включил лампу.

Читала я взахлеб до тех пор, пока не прочитала все рассказы, потом долго лежала и не могла освободиться от нахлынувших образов, слов, обрывочных недосказанных мыслей и восторгов, да, именно, потому что это было великолепно. Но мало-помалу усталость взяла свое, и я забылась коротким неглубоким сном.

ГЛАВА 37. СТИХИЯ

Проснулась от страшного грохота и хлопанья оконных рам. Я заставила себя встать, чтобы закрыть их, но это было нелегко: сильный шквалистый ветер бешено врывался в комнату, заливая ее потоками холодной воды, рамы были такие большие и тяжелые, а напор так силен, что я скоро промокла до нитки и отчаялась. Я не могла их закрыть, не доставала до верхнего шпингалета, а на одном нижнем они вряд ли удержатся. И еще эти бесконечные ужасающие всполохи и раскаты грома, от которых во мне поднимался безумный страх, еще немного – и он меня захлестнет, я потеряю голову.

И это произошло, когда появился Корсан. Ничего не соображая, я бросилась мимо него на кровать и зарылась с головой в подушки и одеяло, но мне этого уже было мало, я все равно боялась и тряслась.

Корсану пришлось отобрать у меня подушку, которую я прижимала к голове, чтобы до меня дошел его вопрос.

– Лиз, что с вами?

– Н-н-ни-чего, в-вы закрыли окна? – еле выговаривала я непослушными губами.

– Да.

– Ид-д-ди-те, я-я, у м-меня пройдет, я грозы б-боюсь.

– Но я не могу оставить вас в таком состоянии.

– Ид-дите, – больше я ничего не сказала, потому что тут как жахнуло, я вскрикнула и опять прижала подушку, но он опять отобрал ее у меня. Он извлек меня из-под моей спасительной груды и куда-то понес, мне было все равно куда, я умирала от страха. Там, куда он меня принес, полыхало и грохотало значительно меньше.

– Послушайте меня, Лиз, вы заледенели, на вас нет сухой нитки. Я не хочу, чтобы вы заболели, поэтому вы сейчас сбросите все с себя, вытретесь и наденете вот это, потом заберетесь под одеяло и уснете. А я уйду и не буду вам мешать. Вы меня поняли?