Бетти Махмуди - Пленница былой любви

Мы много путешествовали. В Калифорнии и Мексике мы были несколько раз. Как правило, мы отправлялись туда, где проходили семинары по медицине или научные симпозиумы, оставляя детей на попечение няни. Налоговые инструкции позволяли нам пользоваться комфортабельными гостиницами и перворазрядными ресторанами, которые оплачивала фирма. Я заботливо собирала все квитанции и счета, подтверждающие профессиональный характер нашего путешествия.

Мне казалось, что эти поразительные перемены в моей жизни подавляют меня. Хотя я не работала в традиционном понимании этого слова, я была занята больше, чем когда бы то ни было, но, осыпаемая деньгами и нежностью, обожествляемая мужем, имела ли я право жаловаться на что-либо?

Однако почти сразу же в нашу супружескую жизнь проникли проблемы. Вначале это были редкие случаи непонимания, и возникали они у нас из-за некоторой несовместимости культур. Для Муди это были несущественные детали, но они приводили его в изумление. Например, когда в банке в Корпус Кристи мы открывали счет, он вписал в формуляр только свою фамилию и имя.

– Что это значит? – спросила я. – Почему ты не вписываешь и мою фамилию?

Он выглядел удивленным.

– Мы не вписываем имена женщин в банковские счета, – ответил он. – Иранцы этого не делают.

– Но ты здесь не иранец, – возразила я. – Ты же собираешься стать американцем.

Очень скоро я поняла, что Муди рассматривает меня как свою собственность. Когда мы бывали среди людей, он всегда требовал, чтобы я находилась возле него. Обычно он обнимал меня и держал за руку, точно опасаясь, что я могу убежать. Мне льстили его привязанность и интерес, но настойчивость, с какой он демонстрировал это, порой раздражала.

Превратившись из приятеля мамы в отчима, Муди постепенно терял свой авторитет в глазах детей. Став главой дома, он потребовал от Джо и Джона безоговорочного послушания. Это особенно не понравилось одиннадцатилетнему Джо, который уже начинал проявлять самостоятельность. Ведь именно Джо раньше был главным мужчиной в семье.

Кроме того, источником большого напряжения в наших семейных отношениях, несомненно, был Реза. Он учился в университете Детройта и какое-то время жил там в комнате Муди. Через год после заключения нашего брака Реза получил диплом экономиста, и Муди пригласил его в Корпус Кристи пожить у нас, пока тот не найдет работу.

Когда Муди не было рядом, Реза брал на себя роль хозяина и господина, пытаясь выдавать мне и детям распоряжения и требуя повиновения. Как-то ко мне пришли несколько приятельниц на чай. Реза молча сидел с нами в комнате. Было видно, что он старается все запомнить, чтобы потом доложить Муди в случае, если, по его мнению, мы говорили бы о чем-нибудь недозволенном.

После ухода гостей Реза распорядился, чтобы я помыла посуду.

– Я займусь этим в подходящее для меня время, – процедила я сквозь зубы.

Реза пытался подсказывать мне, когда следует стирать, что давать мальчикам на обед и когда мне можно пойти к соседям на кофе. Я спорила с ним, но он становился все более невыносимым. Сам он ни разу даже пальцем не прикоснулся к домашней работе.

Я неоднократно жаловалась Муди, что Реза вмешивается в мои дела, но муж всегда в таких случаях рекомендовал мне быть терпеливой.

– Это ненадолго, – говорил он, – пока он не найдет работу. Он ведь мой племянник, и я должен ему помочь.

Мы с Муди интересовались рынком недвижимости в поисках возможности вложить наши деньги и использовать тем самым налоговые льготы. Для этого мы связались с одним из наиболее процветающих банкиров в городе. Я упросила его взять Резу на работу.

– Мне предлагают должность кассира, – жаловался Реза, вернувшись из банка. – Я не собираюсь работать кассиром.

– Многие бы обрадовались такой должности, – ответила я, возмущаясь его поведением. – Это открывает большие перспективы.

Тогда Реза произнес фразу, смысл которой я поняла лишь несколькими годами позднее, когда хорошо узнала ментальность иранца, особенно мужской части рода Муди. Он заявил:

– В этой стране я не соглашусь ни на одну должность ниже председателя.

Он был готов пользоваться нашим гостеприимством до тех пор, пока какая-нибудь американская фирма не окажется настолько любезной, чтобы безоговорочно подчиниться его власти.

Целыми днями он пропадал на пляже или читал Коран, молился и контролировал каждый мой шаг. А когда ему и это надоедало, он дремал. Так продолжалось недели и месяцы, пока, наконец, я не вынудила Муди принять решение.

– Или он уйдет, или я, – заявила я решительно.

Говорила ли я серьезно? Я определенно рассчитывала на любовь Муди ко мне и не ошиблась. Бормоча что-то по-персидски, наверное, осыпая меня проклятиями, Реза перебрался в собственную квартиру. Разумеется, за деньги Муди. Вскоре после этого он вернулся в Иран и женился на своей сестре Эссей.

После ухода Резы все вернулось на свои места – так мне, по крайней мере, казалось. Между мной и Муди случались конфликты, но я знала, что брак основан на компромиссах. Я была уверена, что время позволит нам сгладить все острые углы.

Откуда мне было знать, что где-то там, за двадцать тысяч километров на восток от нашего дома, грянет буря, которая разрушит наш брак, превратит меня в заложницу, оторвет от близких и будет угрожать не только моей жизни, но и жизни моей еще не родившейся тогда девочки?

Вскоре после Нового, 1979 года Муди купил себе дорогостоящий транзисторный приемник с наушниками. Он был таким мощным, что принимал станции почти со всех частей света. Муди начал вдруг проявлять интерес к трансляциям из Тегерана.

Студенты в Тегеране организовали серию демонстраций, направленных против режима шаха. В прошлом уже случались подобные инциденты. На этот раз, однако, все выглядело гораздо серьезнее.

Находящийся в эмиграции в Париже аятолла Хомейни начал громко и резко высказываться против шаха и влияния Запада на исламский образ жизни.

Информация, которую Муди слышал по радио, зачастую противоречила сообщениям вечерних телевизионных новостей. В итоге Муди перестал доверять американским средствам информации.

День, когда шах покинул Иран, и следующий день, когда аятолла Хомейни триумфально вернулся в страну, Муди воспринял как большой праздник.

Не предупредив меня, он пригласил к нам группу иранских студентов. Они сидели до поздней ночи, наполняя мой американский дом восторженными, оживленными разговорами, звучащими по-персидски.

Революция пришла не только в Иран, но и в наш дом. Теперь Муди совершал свои мусульманские молитвы с таким рвением, какого я до сих пор не замечала. Он оказывал содействие различным группам шиитов.