Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

Он запел низким гнусавым голосом (у Макса ужасная сенная лихорадка всю весну и лето, а осенью эстафету перехватывает аллергия на плесень):

— Сказка так стара…

Я взяла Макса за руку и провела через высокие двери синагоги. Как только мы вошли, Эмили забрала у Лео электронную игру. Тот поворчал, но отдал. Я присела на скамейку в фойе, сняла куртку и кеды, сунула их в рюкзак и надела балетки Эмбер.

Когда я встала, Брюс поцеловал меня в щеку. Он пах мылом и коричной жевательной резинкой и, как обычно, слишком часто моргал.

— Рад, что ты приехала, — сообщил он.

— Я тоже, — произнесла я.

Чистая правда, хотя я немного нервничала. В рюкзаке лежали билеты на поезд и автобус, двадцать долларов на покупки и носки для танцев. Больше всего радовало, что здесь меня почти никто не знает. А также мою мать и мою историю. Может, это шанс совершить то, что не удалось дома? Стать другим человеком? Люди будут смотреть на нас с Максом и Лео и думать: «Обычная семья». Ведь мы с братьями так похожи! Я вытянулась в струнку, достав головой до подбородка Брюса. Я чувствовала себя красивой и ужасно взрослой.

Мы впятером направились к святая святых следом за женщиной в розовой твидовой юбке и пиджаке, мужчиной в темном костюме и тощенькой, хрупкой девочкой моих лет со светлыми волосами. На девочке было шоколадное платье, почти как у Эмбер, и балетки. «Откуда только Эмбер все знает?» — удивилась я. И улыбнулась. Ведь, судя по моей одежде, я тоже все знаю.

Брюс пожал руку мужчине и поцеловал его жену в щеку.

— Это моя дочь, Джой, — представил он.

Кажется, пара удивилась.

— Это Джессика, — указал Брюс на девочку.

Мать чуть подтолкнула Джессику, и та шагнула вперед, разглаживая концы светлого «боба».

— Привет, — сказала она.

Мать и отец выжидающе на нее смотрели.

— Хочешь сесть со мной? — добавила Джессика.

— С удовольствием, — ответила я.

Джессика быстро взяла меня за руку, бросила родителям: «Увидимся!» и ринулась в святая святых. Не взяла даже программку или молитвенник. Поэтому я взяла два.

— Вот они, — выдохнула Джессика и побежала к проходу, где сидели три десятка детей.

— Вечеринка намечается что надо, — щебетала она. — Обещали ледяной суши-бар. Все дети получат в подарок именные шоколадные золотые карты «Американ экспресс».

— Шоколадные золотые карты?

— Ну, шоколадные карты в золотой фольге. Сперва пытались найти платиновую, но потом мать Тайлера сообразила, что она похожа на обычную. Всем привет! — крикнула Джессика. — Это…

Она уставилась на меня, открыв рот идеально круглым удивленным «О».

— Ради бога, прости, я забыла твое имя.

— Не говори «Бог» в синагоге, — сделала ей замечание одна девочка.

— Джой, — напомнила я.

Дети потеснились, и я села. Обычная девочка в темном тесном платье в ряду девочек в темных тесных платьях. Потолок святая святых парил так же высоко, как на вокзале.

Прежде я посещала только бар- и бат-мицвы в Центральной городской синагоге. Так что та синагога оказалась самой большой и роскошной из всех, в которых я была. В зал набилось не меньше пары сотен человек, но все равно три четверти сидений остались свободны. «Ну ладно, — решила я. — По крайней мере, молитвенники те же самые».

— Страница шестьдесят два, — начал высокий равви.

Его седоватые волосы прекрасно сочетались с серебряной нитью талита[75] и серебряной бахромой бимы — возвышения. С бимы Тайлеру предстояло читать Тору. Интересно, равви выбрали под стать зданию?

Джессика неправильно открыла молитвенник и удивленно уставилась в него.

— Нет. — Я показала ей. — Вот так.

— А, да. Спасибо, — кивнула она.

Тайлер, точно кукла чревовещателя, сидел на высоком деревянном стуле рядом с ковчегом. Казалось, его вот-вот стошнит, или он потеряет сознание, или то и другое одновременно. Наконец кузен встал и неуверенно направился к возвышению. На нем был темно-синий костюм и серебристо-синий галстук. К копне кудряшек была приколота синяя атласная ермолка. Тайлер наклонился к микрофону, и тот завизжал, словно от страха. По толпе прокатился смешок. Равви нагнулся, что-то прошептал Тайлеру на ухо и поправил микрофон. Кузен потеребил заколку. Я видела, как дергается его горло. Он сглотнул и начал сначала.

— Пожалуйста, откройте страницу шестьдесят три и вдумчиво читайте вместе со мной, — пропищал он.

Снова смех. Кадык Тайлера дернулся.

— Вдумчиво, — повторил он и начал читать ашрей[76].

Открыв молитвенник, я повторяла со всеми. По-моему, это хорошая тренировка. «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею силой твоею, и всем разумением твоим, и всею душою твоею». Джессика не стала читать ни транскрипцию с иврита, ни английский вариант. За целый абзац до того, как Тайлер закончил, она закрыла книгу и стала переговариваться с соседкой, причем несколько раз повторила имя «Зак».

Тайлер неуверенно прочел благословение — молитву о единственном Боге — и заупокойную молитву. Равви, вероятно, услышал говор и смешки. Он довольно строго сказал, что сегодня все евреи мира читают эти молитвы, как читали каждый Шаббат своей долгой и печальной истории преследований и изгнания. Джессика заткнулась.

Паства затаила дыхание, когда равви поднял Тору — пятисотлетний пергамент, который, по его словам, предназначался для фашистского музея мертвой религии. Во время освобождения Германии британские солдаты спасли эту Тору и десятки других. После реставрации свитки разослали в синагоги всего мира. Руки равви тряслись, когда он держал над головой пергамент на двух тяжелых деревянных валиках.

— Это слово Господне, данное Моисею на горе Синай.

Равви положил Тору. Все выдохнули. Тайлер коснулся талитом пергамента, поднял его к губам и поцеловал в знак уважения к слову Господню. Ломающимся голосом он начал старательно читать еврейские слова положенного отрывка из Книги Чисел. Я вторила Тайлеру, вздрагивая, когда тот запинался, и мысленно обещала себе, что справлюсь лучше.

Джессика захлопнула свое Пятикнижие, залезла в сумочку, посмотрела время на сотовом телефоне, упакованном в леопардовый чехол со стразами, и достала бутылку с питьем. Отвернув крышку, она подняла бутылку к губам, отпила и передала мне. Запахло чем-то сладким, у меня заслезились глаза.

— Персиковый шнапс, — пояснила Джессика. — Хочешь?

«Приключение», — напомнила я себе, подумав о потертых хаки Дункана. О линии его подбородка в окне поезда. О прикосновении солнца к обнаженным плечам, когда я шла через парковку. Я поднесла бутылку ко рту и отпила один глоток. Мне казалось, что должно обжечь горло, но его лишь чуть-чуть пощипало. Действительно вкусно.