Богатая и любимая - Елена Зыкова

этого, отчего порой и вспыхивали острые скандалы с матерью. Отец только посмеивался и благодушно говорил:

— Ирина, в конце концов, ребенок тоже имеет право на свою оценку окружающих.

— Так пусть она держит свои оценки при себе, а не хамит в глаза взрослым людям! Иначе мы совсем останемся без друзей!

В двенадцать лет, незадолго до отлета в Англию, Катя давала оценку и собственной матери: «Глупая курица, с кругозором одноглазого павлина. Кроме своего яркого оперения, ничего не видит, да и видеть не хочет». Оценка жестокая и, скорее всего, не совсем справедливая. Но Катя была отдалена от матери. Самые близкие люди — бабушка Вера, бабушка со стороны матери, и отец. Катя иногда замечала на себе такой брезгливый взгляд матери, что терялась, пугалась и поспешно уходила куда-нибудь подальше. Она и сейчас не могла догадаться, почему мать относилась к ней так отчужденно. Потом бабушку похоронили, устроили многолюдные поминки, которые на второй день переродились в откровенную пьянку, и Катя уехала на дачу. Там ее и нашел отец.

— Обижаешься? — спросил он, присаживаясь на диван рядом с ней.

— Живите как хотите, — пробурчала Катя. — Только меня оставьте в покое.

Отец подумал и сказал:

— Пожалуй, ты права. Я по роду своей работы уделять тебе много внимания не могу, просто нет времени. Сама знаешь, утром уезжаю, приезжаю за полночь. Бабушки, к нашему горю, больше нет. Ну а мама…

— Не продолжай, — сказала Катя.

— Как ты смотришь на то, если по окончании учебного года мы отправим тебя на дальнейшее обучение в Англию?

— У меня по английскому все время были пятерки.

— Тем более. Я узнал, ты проучишься в одном пансионате ровно год. А потом я хочу перевести тебя в колледж, где ты начнешь получать специализированное образование.

— Какое?

— В принципе они там ставят очень высокие цели. Готовят будущих президентов и премьер министров. Но ты, если согласишься, будешь разрабатывать иное направление.

— Какое?

— Руководство крупными фирмами, маркетинг, менеджмент. Знаешь, что это такое?

— Приблизительно. Ты хочешь, чтобы я пошла твоей дорогой?

— Более того, милая. Я хочу, чтобы ты со временем взяла в свои руки управление холдингом «Гиппократ». Как тебе такая перспектива?

— Пока не знаю, папа.

— Но отвращения к такому будущему не чувствуешь?

— Нет.

— А балериной больше не хочешь стать? Или киноактрисой?

— Это было в детстве.

— Хорошо, милая. Попробуем разработать английский вариант. Договоримся так, — не потянешь, не скрывай. Я тебя тут же верну обратно. Будем искать твою дорогу в дебрях родной тайги.

— Почему — тайги?

— А потому что, запомни, род наш вышел из тайги. И этим следует гордиться.

— Я горжусь, папа.

— Полетишь, договорились?

— Да.

— Не пожалеешь?

— Хуже, чем есть, не будет.

Отец качнул головой, но ничего не сказал, хотя, видимо, последние слова дочери ему не понравились.

В пансионате жизнь оказалась суровой, аскетической И скучной. Но с переходом в колледж Катя ощутила себя взрослым человеком. Педагоги здесь вели только свои дисциплины, а управляли всеми студентами старшекурсники. Никаких поблажек иностранцам они не давали, впрочем, тех сказалось немного. Из России кроме Кати только Паша Козырев и Люда Букреева. Но Катя с ними не сблизилась. Они не привыкли к Великобритании, не полюбили ее и постоянно кричали по сортовому телефону что-нибудь типа: «Мама, возьми меня отсюда, мне здесь плохо!»

Катя — наоборот. Она полюбила пасмурную погоду острова, его дожди и туманы, которых, впрочем, было здесь значительно меньше, чем можно было заключить, читая классическую литературу. Летом, если она не уезжала на каникулы в Россию, то отправлялась на юг, на Брайтон-Бич. Уютный старинный курорт, а вовсе не тот Брайтон-Бич в Нью-Йорке, что оккупирован выходцами из Одессы.

Жизнь в колледже была спокойной, организованной, но очень напряженной. Осваивали науки практически круглосуточно. Катя, к примеру, полгода спала в своем пенале дортуара с наушниками на голове. А в этих наушниках до утра хорошо поставленный голос монотонно, по кругу повторял и повторял специфическую терминологию — на английском, разумеется.

Соотечественников в колледже оказалось шесть человек, и опять Катя с ними не сблизилась. Но зато очень быстро подружилась с Дорис Эпштейн, у которой и прапрадедушка родился в Лондоне. Она, Дорис, патриотичная на английский манер, незаметно, можно сказать, заставила Катю полюбить Великобританию. Если выдавался свободный день, они бесконечными часами таскались по Лондону, и Катя видела такие достопримечательности, до которых не могла добраться ни одна туристическая группа. Трафальгарская площадь, колонна Нельсона, Пикадилли, Вестминстерское аббатство Дорис обходила их стороной. И уводила Катю в переплетение тесных удочек, невысоких домов. Они приходили к Темзе и часами, если дело было днем, сидели в кафе и пивных пабах. Более всего Катя полюбила галерею Тейта с живописью английских художников. Уже через полгода Катя поняла и почувствовала, что соблюдение англичанами своих традиций, которые всему миру казались порой смешными до нелепости, имеет громадный смысл. Именно традиции составляли доминанту демократии Англии, превыше которой в мире пока ничего нет. Выезд королевы в карете — национальный триумф. Скачки в Дерби — всеобщий праздник. Биг-Бен — народная святыня. Полицейское управление Скотленд-Ярд — всеобщая гордость. А сами англичане оказались вовсе не снобами и не спесивыми. Конечно, если придерживаться истины, они недолюбливали выходцев из Африки, Индии и стран Ближнего Востока. Но к остальным, тем более если те хорошо владели языком, относились сносно. Их некоторую замкнутость Катя объясняла характером именно островитян, а не жителей континента.

— Хочешь понять Англию, — талдычила Дорис, — читай каждый день, регулярно, как Библию, произведения Редьярда Киплинга. — Это был настоящий англичанин, теперь таких осталось мало, но равняются на него все истинные патриоты Альбиона.

До приезда в Англию Катя знала из творений Киплинга только «Маугли», да и то в оскопленном, адаптированном варианте для детей. А когда взяла в библиотеке полное собрание сочинений великого поэта и прозаика, то открыла для себя совсем другого гения. Стихотворение «Если» («О, если ты спокоен, безмятежен, когда теряют голову другие…») Катя выучила наизусть. Особенно сильно звучала последняя строфа — «И более того, ты человек!».

Колледж, где жила и училась Катя, располагался в пяти километрах от Лондона. Немного мрачное здание, которое можно было назвать и замком. Если было желание, то в библиотеке можно было заказать толстую книгу в кожаном переплете с тиснением, где тщательно перечислялись все эсквайры и лорды, которые владели как этим замком, так и окружающей землей. Их, далеких аристократов, насчитывалась добрая дюжина. Первый владелец, вернее, строитель замка был адмирал, с длинной и незапоминающейся фамилией. Он воевал с испанцами под командованием знаменитого Френсиса Дрейка. Уже в