Бунт Хаус (ЛП) - Харт Калли

Да. Я чертовски унизил его. Но за мои действия на этой парковке никто не ответит, и Мерси это знает. Я знаю это, и Уэсли Фитцпатрик знает это больше всех.

Он ни хрена не скажет.

Его проблема всегда заключалась в том, что он хотел, чтобы я причинил ему боль. Унизил его.

Почти так же сильно, как он хочет, чтобы я его трахнул.

Когда мы возвращаемся в школу, я останавливаюсь на обочине у Бунт-Хауса и выхожу из машины. Мерси меняется со мной местами.

— Ты просто сумасшедший! — кричит она, ускоряясь по холму по направлению к академии.

Если она ожидает, что это будет своего рода откровением для меня, то ей чертовски не повезло. То, что я собираюсь сделать, является достаточным доказательством того, что она права. Я достаю свой телефон и быстро набираю сообщение, прежде чем отправиться внутрь, чтобы бросить одежду в сумку.

Я: уезжаю на три дня. Увидимся, когда вернусь.

Глава 21.

ЭЛОДИ

КОНЕЧНО, ПОВСЮДУ есть трещины. И несколько пятен, где цвет её крыльев исчез, сменившись гладкой белой керамикой, где был потерян первоначальный обломок. Но птица, которую подарила мне моя мать, по большей части снова цела, и из всех людей на свете Рэн Джейкоби собрал ее для меня.

Для меня.

У меня есть вопросы. А именно: где он нашел все эти кусочки? Как он их забрал? Харкорт сказала, что они были пропылесосены и утилизированы. Он, что рылся в мусоре, чтобы вытащить их оттуда? И как, черт возьми, ему удалось собрать статуэтку обратно? Это заняло бы несколько часов. Дней. Я даже не могу понять, сколько времени это заняло бы. А сколько терпения потребовалось бы для такого занятия! Гораздо больше терпения, чем я приписывала Рэну, это уж точно.

У меня не заняло много времени, чтобы неприятное подозрение пустило корни в моем сознании, как сорняк, пробивающийся сквозь трещины в тротуаре. Рэн не стал бы собирать птицу обратно. Он просто не мог этого сделать. Ни в коем случае он не стал бы тратить время на то, чтобы сделать что-то, требующее таких больших усилий. А это значит, что он принудил, подкупи или угрожала кому-то другому и заставил их сделать это. А потом он подкинул свою маленькую бирюзовую коробочку к моей двери, чертовски самодовольный, притворяясь героем за то, что вернул мне нечто столь ценное. Я перехожу от благодарности и изумления к отвращению и разочарованию ровно за три секунды. Это единственное объяснение, которое имеет хоть какой-то смысл.

В шесть вечера я получаю сообщение от Рэна, что он уезжает на три дня. Его короткое «увидимся, когда вернусь» приводит меня в такую неоправданную ярость, что я запираюсь в своей комнате и не выхожу оттуда до обеда воскресенья. А что случилось с договором на чердаке? Три дня, чтобы познакомиться с ним поближе. Я ожидала от него такого поведения с тех пор, как он произнес эти слова, так почему же мне так неприятно?

Я пропускаю ужин, говоря Карине, что не голодна, когда она спрашивает, не хочу ли я присоединиться к ней в столовой, и размышляю в своей комнате, расхаживая взад и вперед, вытаптывая траншею в половицах, как лев в клетке, все время глядя на птицу, как на ручную гранату, готовую взорваться на моем матрасе.

Как он может сделать что-то подобное, а потом просто сбежать? В этом нет никакого смысла.

Понедельник и вторник пролетают незаметно, и каждая мелочь действует мне на нервы: очередь в кафетерии; язвительные, безжалостные комментарии Дамианы на занятиях по английскому языку; тот факт, что у меня не осталось сливок для кофе; мои задания, которые накопились до такой степени, что мне приходится не спать всю ночь во вторник, чтобы закончить их. Карина замечает мое дерьмовое настроение и комментирует его, но я говорю ей, что я у меня ПМС, и она, кажется, принимает все это спокойно. Внутри меня все кипит, как в кастрюле, оставленной на огне. Меня не должно беспокоить, что он просто ушел, ничего не объяснив. Мне было бы все равно, если бы я узнала, что в выходные у Мерси был день рождения, а это значит, что это был день рождения Рэна, и он ушел со своими друзьями праздновать. Но это задело меня. Все это. Боже, какой же жалкой неудачницей я стала?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Когда Рэн не появляется на занятиях в среду, я становлюсь настолько раздраженной всем этим, что решаю, что мне нужно что-то делать с этой ситуацией. Если не ради моего собственного здравомыслия, то хотя бы ради бедняжки Карины.

Под всем этим разочарованием и гневом скрывается тошнотворное беспокойство, что я причинила боль Рэну, когда не взяла его за руку в библиотеке. Он мог разозлиться, что я не упала на колени в знак благодарности, когда он сказал мне, что заботится обо мне. Я уверена, что именно этого он от меня и ждал. Если он злится из-за предполагаемого отказа с моей стороны, тогда, возможно, пусть все так и будет. Он оставит меня в покое, и мне больше не придется иметь дело с его вниманием.

Эта мысль должна была сделать меня счастливой. Он уже несколько недель меня раздражает, и теперь, когда он отступит, я смогу нормально устроиться в Вульф-Холле, не опасаясь дальнейших осложнений.

Но.

Ух, ну почему всегда есть это чертово «но»? Почему я не могу просто исполнить праздничный танец и двинуться дальше, как это сделал бы любой здравомыслящий человек?

Я сижу в темноте в своей комнате и продолжаю себя накручивать. Я съедаю полплитки шоколада, но сахар на вкус кислый, и он скручивается в желудке, вызывая тошноту. Я делаю все возможное, чтобы отвлечься от того факта, что Рэн до сих пор не отправил мне сообщение, растрачивая целый час, играя в Animal Farm на моем Nintendo Switch, а затем болтая с Леви по WhatsApp, но я все еще не могу избавиться от неприятного уныния, которое держит меня в своих объятиях.

Часы на моем мобильном телефоне наконец-то показывают десять вечера, и я говорю себе, что мне пора спать, но... черт возьми, что со мной такое? Почему я не могу просто забыть обо всем этом? Это к лучшему!

Я должна написать ему.

Должна спросить, какого хрена он играет, посылая мне самые запутанные смешанные сообщения. Я имею в виду, чего он надеется добиться? Я так сильно накручиваю себя, что мне кажется, что я вот-вот сломаюсь, когда я хватаю свои ботинки со дна ближайшего ящика, сердито надевая их на ноги.

Текстового сообщения недостаточно.

Мне нужно получить от него объяснения лично. Мне нужно знать, заставил ли он кого-то другого починить птицу для меня. И, как ни противно мне это признавать, я хочу знать, действительно ли я причинила ему боль, отказав ему в библиотеке.

Ты такая дура, Элоди. Он не стоит твоей энергии. Серьезно, сними ботинки, ложись в постель, погрузись в хорошую книгу и забудь о Рэне Джейкоби. Он всего лишь подлый манипулятор и ничего больше.

Вместо этого я беру книгу, которую он мне одолжил — «Этюд в багровых тонах» сэра Артура Конан Дойла — и запихиваю ее в сумку.

Ты лучше этого. Лучше, чем он. Он тебе не нужен, черт возьми.

Ободряющая речь — это хорошо. Я повторяю её про себя, пытаясь на цыпочках пройти по коридору. Она крутится в меня в голове, повторяясь снова и снова, пока я крадучись спускаюсь по лестнице. Я слышу её снова и снова, когда выхожу из академии и начинаю бежать по длинной подъездной дорожке, направляясь вниз с горы.

В Тель-Авиве у меня не было машины. Мне она была не нужна. Хотя здесь, в Нью-Гэмпшире, машина была бы очень кстати, особенно учитывая, что я живу в самом центре глухомани. Карина предложила одолжить мне свою машину и сказала, что я могу пользоваться ею, когда захочу, но сегодня я не могу попросить у нее ключи. Она захотела бы знать, куда я иду, а я никак не могла сказать ей правду: «О, знаешь, я просто подумала, что заскочу в Бунт-Хаус. После отбоя. Одна. Чтобы обсудить мои не начавшиеся, странные отношения с мальчиком, от которого ты до посинения предупреждала меня держаться подальше».

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})