Думать не будем пока ни о чем (СИ) - Субботина Айя

— В воскресенье? — Йени прикрывает динамик рукой и шепотом говорит: — В воскресенье у бабушки пироги, отказываться нельзя.

Я пожимаю плечами: у меня самого не то, чтобы сильны все эти домашние традиции, так что будет даже интересно приобщиться к чужим. Тем более, если там целые пироги!

Очкарик говорит, что мы будем, что никогда не откажется от возможности «поколдовать» с бабулей на кухне, а потом осторожно добавляет:

— Заодно будет повод кое о чем сказать. — И, отмахиваясь от вопросов, прощается с отцом громким чмоком. — Ничего, что я сказала?

— А ты разве что-то сказала? Интригу только навела.

Как все же мало нужно женщине для счастья: всего-то захомутать старого убежденного холостяка.

— Только, Антон… Сергеевы тоже будет. Старшие точно.

— Да и хрен с ними.

Глава сорок седьмая: Йен

«Бабуля делает пироги» — это личный маленький праздник Воскресенских.

Обычно, она сама выбирает подходящие выходные. Не доверят гидрометцентру и любит говорить, что мудрость предков и приметы — лучший прогноз погоды, чем «у вас там в телефоне». В выбранный день они с сестрой — бабушка Тома живет с ней уже больше пяти лет, с тех пор, как не стало дедушки — закатывают рукава и начинают делать пироги по всем правилам домашней выпечки. На выстоянном тесте, с разными начинками, в маленькой печке на дровах, которую сложили на заказ еще лет десять назад взамен старой, которая чуть не стала причиной пожара.

В общем, все это проходит весело, потому что все собираются к полудню и получают задания: мужчинам — колоть дрова и носить воду, женщинам — лепить пироги каждой свободной парой рук, а вечером бабуля достает домашние настойки из вишни и винограда, и мы устраиваем «праздник желудка».

Так что, чтобы доехать вовремя, мы с Антоном встаем часов в семь. Собираемся, плотно завтракаем — в следующий раз поесть получится только на пироговом пиру — по дороге заезжаем в магазин за угощениями и приезжаем к бабуле как раз почти к полудню.

Я сразу замечаю, что во дворе уже стоит Сашина машина и машина моих родителей. Сергеевых нет, но я даже в машине слышу громкий смех Сашиного отца. Он у него вообще большой любитель посмеяться от души, часто даже над гнутым пальцем. Мне всегда казалось, что это от него у Вики такой беззаботный характер и негаснущий оптимизм.

Машины Вадика нет. У Вики есть какая-то маленькая китайская машинка, но она разбила ее еще в прошлом году и говорила, что они с Вадимом решили повременить с ремонтом и вложили деньги в покупку внедорожника для него.

Первыми нам навстречу выходит моя мама. Сразу становится стыдно за то, что намеренно избегаю разговоров с ней уже который день. Не считая того ее звонка, все наши «переговоры» были через папу: он знал, как мое здоровье, что со мной и почему нам с мамой лучше какое-то время не разговаривать.

Поэтому, пока Антон ждет возле машины, я иду к маме навстречу, чувствуя себя провинившейся девочкой, которой придется признаться, что она разбила любимую фамильную вазу. Мама кутает плечи в вязаный шарф — сразу вижу, что это очередной подарок Анечки — и молча смотрит на меня, когда подхожу на расстояние объятий. У нее круги под глазами, красные венки в глазах и отсутствие маникюра, а моя мама, хоть и не любительница обманывать возраст, никогда не пропускает поход в салон, откуда возвращается с чумовой росписью.

— Йени. — У нее ломается голос. — Ты как будто повзрослела за эти дни.

Я просто прижимаюсь к ней, кладу, как в детстве, голову на плечо, и с облегчением выдыхаю, когда мама крепко обнимает меня в ответ и баюкает.

У нас с ней очень сложные отношения. У нас все очень запутано и непонятно, и совершенно не очевидно для окружающих, но только потому, что никто не знает, на каких костях и крови построено наше нелогичное сотрудничество. Одно я знаю точно, хоть и люблю делать вид, что это не так — она всегда будет биться за меня до последнего, даже если останется меньше одного процента надежды.

— Мам, прости, пожалуйста. — Очень стараюсь не реветь. — Я тебя очень-очень люблю, правда. Ты во всем права. Я должна… Но я не могу сейчас. Обязательно все расскажу ему, обещаю.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Она молча кивает и заботливо поправляет заколку у меня в волосах. Если бы рядом не было посторонних — еще бы и косы мне завязала, совсем как в школе, когда вела за руку на сентябрьскую линейку.

— Мам. — Мы с Антоном договорились, что объявим об этом вдвоем, но я не могу сдерживать распирающее счастье. — Я замуж выхожу.

Она отстраняется, внимательно изучает мое лицо и на этот раз даже не говорит ни слова против. Только поправляет волосы дрожащими пальцами и пытается сдержать счастливую улыбку.

— Солнышко, он хороший? — Поверх моего плеча смотрит на Антона — и снова на меня.

— Самый лучший, мам.

— Ты счастлива, Йени? — Обхватывает мое лицо ладонями, пытливо смотрит не в глаза — прямо в душу. — Ты уверена, что это не слишком быстро?

— Я уверена, что он — мой мужчина, понимаешь?

Этим словам нужно было быть произнесенными, чтобы все пазлы моей больной души встали на свои места. Я ведь правда нашла Того самого человека. Не из девичьих фантазий, а настоящего, живого, которого приятно чувствовать рядом под одеялом, ждать после работы, видеть даже когда он злится и хмурится, и кому-то очень громко вычитывает в трубку.

— Только это пока секрет, хорошо? — Я потихоньку вытираю ей слезы пушистыми кистями шарфа. — Мы с Антоном хотели все сказать вдвоем.

Я хочу сказать что-то еще, но теряю мысль, когда мимо меня несется мальчишка лет шести и с громкими криками «Антон приехал!» бросается на шею моему майору.

Нетрудно догадаться, чей это ребенок. В нашем клане Сергеевых-Воскресенских кроме Саши, Вики и меня больше некому преподнести наследников. Викин не мог вырасти в почти первоклассника всего за неделю, у меня с детьми… все настолько зыбко и неясно, что я стараюсь вообще об этом не думать. Остается Саша, у которого как раз теперь есть уже приемный мальчишка подходящего возраста.

В голове толкаются мысли о том, что бывшая моего Антона и Саша разошлись. И что ее здесь быть не должно: ни одной, ни с ребенком. И что мне нужно радоваться, если они с Сашей помирились и раздумали разводиться так же скоропалительно, как поженились.

Но у меня начинают очень сильно ломить, кажется, все суставы в теле, когда я смотрю, как этот мальчишка обнимает Антона и что-то очень быстро ему рассказывает. Между ними какая-то особенная связь. Доверие, которое бывает между мальчиком и отцом.

Только мой Антон ему не отец.

И мне хочется орать об этом так громко, пока вся эта уродливая идиллия не испарится из моей головы и реальности.

Мама приобнимет меня за плечи, легонько сжимает и покачивает. Я для нее все та же маленькая зареванная девочка, которую нужно защищать от любой кляксы на идеальных каллиграфических строчках ее жизни. Клякс, похожих на эту.

Мне должно быть стыдно. Я ведь тоже женщина, должна понимать, что в жизни случается всякое: люди влюбляются, женятся, у них появляются дети, а потом что-то идет не так — и у ребенка остается только мать. Которая еще молодая и здоровая, и полная сил, и хочет устроить личную жизнь, не пряча ребенка, словно бородавку на пальце. И при таких условиях ребенок так или иначе, но все равно знакомится с новым «избранником». А Антон был часть их жизни почти три года. Было бы странно, если б мальчик не успел к нему привязаться.

Мне хватило двух недель, чтобы теперь с ужасом представлять жизнь, в которой этого человека может и не быть…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Но эгоистка во мне хочет, чтобы этот ребенка здесь не было.

Потому что сейчас мне кажется, что это прошлое никогда не перестанет быть частью нашей жизни. Что Наташа с ее сыном будут постоянно где-то рядом, как болячка, от которой невозможно избавиться.

Я должна быть хорошей, милой, доброй и понимающей.

Но меня тошнит от этой идиллии, потому что она уродует мое счастье.