Джоан Коллинз - Лучшее эфирное время

– Если бы только я могла иметь детей, – всхлипывала она. Тушь стекала по щекам голубыми ручейками. – Сол, когда мне было тридцать, я больше всего на свете хотела иметь детей.

– И что же случилось? – спросил он, поглаживая ее роскошные платиновые волосы, темные корни которых уже были тронуты сединой.

– После очередного аборта администрация студии настояла, чтобы я принимала эти чертовы таблетки, и я слишком долго просидела на них, Сол, – вот что случилось. Когда я вышла замуж за лорда, я бросила принимать их. Я действительно хотела дать ему наследника, чтобы он мог играть с сыном принцессы Маргарет, когда подрастет.

Она промокнула мокрые ресницы крошечным носовым платком, отделанным кружевом. Сол не знал никого, кто бы носил с собой носовые платки, не говоря уже о кружевных.

– Ну, и… продолжай, дорогая.

– Я беременела от лорда три раза за два года. Я надеялась, старалась как можно меньше двигаться, лежала пластом на спине, но каждый раз теряла ребенка. В конце концов его мать поставила ультиматум: «Эмералд не может иметь детей, от нее надо избавиться. Тебе нужен наследник», – говорила она сыну. Правда, к тому времени мне уже и самой смертельно надоела эта английская свора, но мне было грустно. Мне было так грустно, Сол! – Она неистово терла платком свой нос.

– И что потом? – спросил Сол. Он не мог поверить в то, что она рассказывала ему. За время их супружества она ни разу не была с ним откровенна.

– О, и тогда я стала покупать собак! – Она зловеще расхохоталась. – У меня были собаки, и я много трахалась, и много влюблялась, и часто выходила замуж, и часто беременела, и все теряла и теряла детей до тех пор, пока мой гинеколог, за день до моего сорокалетия, когда я была беременна уже одиннадцатый раз за десять лет, не привел меня к себе в кабинет и не сказал, что у меня никогда не будет ребенка и чтобы я перестала себя обманывать. Сорок лет – это уже слишком поздно.

– Чепуха, – мягко сказал Пол.

– Я имею в виду, поздно, чтобы стать матерью, – горько произнесла Эмералд. – Каждый раз, когда я беременела, я уже была старородящей. Здорово, да? Старородящая! Уф! В общем, я избавилась от всего этого оснащения.

– Какого оснащения? – Сол был озадачен.

– Женского, дорогой. Трубы. И весь тот хлам, который двенадцать-тринадцать раз в году делает тебя несносной и непредсказуемой и дает о себе знать, стоит тебе надеть новую белую юбку и заявиться на званый обед с послом Бог знает откуда; хозяин веселится, а ты знаешь, что в его ванной ты не найдешь тампона, только вазелин. – Эмералд грустно улыбнулась. – Вот тогда моя карьера и была окончена. Наверное, мой гинеколог поведал всему Голливуду, что я уже больше не женщина. – Злость охватила ее. – И никаких больше предложений для маленькой бедной Эмералд. А мне ведь нужно было как-то поддерживать свою «роскошную» жизнь. Вот тогда я начала сниматься в порнофильмах.

– Ради Бога, Эмералд, не говори так, это было совсем не порно. Это же художественные эротические фильмы, и ты знаешь об этом.

– Это для тебя они были эротические. А для меня – порно.

– Подумаешь, показывала сиськи, – спорил Сол.

– И задницу тоже.

– У тебя роскошная задница, малышка, – сказал Сол, нежно сжимая ее и соображая, согласится ли Эмералд на легкий секс среди этого тряпья.

– И все-таки иногда я была в них великолепна, правда, Сол?

– Да, о да, малыш. – Он вспомнил, как и тысячи мужчин, ее новаторскую позу в серьезном, но эротическом итальянском фильме «Незабвенная».

– Вот, посмотри на этот снимок, Сол. Это было пять лет назад. Как ты думаешь, я изменилась?

Она держала в руках цветную фотографию одиннадцать на четырнадцать – кадр из фильма «Незабвенная». На Эмералд была гестаповская фуражка и черная нацистская форма; китель был расстегнут и обнажал небольшую, но совершенной формы грудь.

Это был сенсационный снимок, ведь Эмералд в то время было уже сорок три. Он украсил обложки журналов «Пипл», «Ньюсуик», а Эмералд принес особую популярность, главным образом в Испании, Германии и Франции.

– Теперь ты знаешь, почему я должна сыграть эту роль в «Саге», Сол. Я когда-то поклялась, что никогда не буду сниматься на телевидении, поклялась на могиле матери, но время уходит, и моим единственным богатством остаются лицо, тело и слава.

– Ты до сих пор красива, дорогая, красива, – взволнованно дышал Сол.

– У меня в банке ровно двести пятьдесят тысяч, которых, если экономить, хватит мне на год. У меня есть дом в горах…

– Это потянет на пару миллионов, – сказал Сол.

– Может быть, на один, не больше. У меня есть меха, роскошные украшения, если я все это продам, может, протяну еще годик. А что потом? Потом что, Сол? Что потом делать Эмералд Барримор?

– Выходи за меня замуж опять, любимая.

– Нет, не могу. Мне жаль, но я не люблю тебя, дорогой. Ты прелесть, забавный, мягкий, но я должна чувствовать страсть. Мне всегда это было нужно, и я не умею притворяться. Ты знаешь об этом.

Они с грустью посмотрели друг на друга.

– Теперь ты знаешь, почему мне необходима эта роль, Сол, – сказала она, сжимая его руку. – Сорок лет я была актрисой. Я не умею больше ничего в жизни. Я хочу эту роль, я хочу быть принятой на равных в этом городе. Хочу денег, славы, опять хочу видеть себя на обложках журналов, Сол. Если этого не будет, меня можно отправлять на свалку. Я слишком устала. И слишком стара…

– Нет, дорогая, нет.

Она остановила его.

– Я слишком хорошо знаю Голливуд. Для публики я все еще звезда, но все, кто крутится в мире кино – любой чертов продюсер, агент – все они знают, что я уже «бывшая», Сол. Но, черт возьми, этого не будет! Я сыграю Миранду, чего бы мне это ни стоило. Я вновь буду настоящей, живой звездой! На другое я не согласна.

Сол грустно кивнул. Все, что она говорила, действительно было правдой.

– Давай уйдем отсюда, малыш, – тихо сказал он.

15

Ничего не изменилось в Лас-Вегасе, подумала Хлоя, разглядывая поднимавшихся с ней в лифте в казино пассажиров. Толстухи, обтянувшие свои круглые зады узкими шортами, сморщенные старухи с волосами, сожженными бесконечным перманентом и напоминавшими серую вату; проститутки и бизнесмены. Хлою всегда поражала чрезмерная упитанность обитателей лас-вегасских отелей. Может, они слишком увлекаются молочными коктейлями, пышками и закусками? Конечно, самыми толстыми оказывались именно те, кто запивал все эти лакомства диет-содой. Какая-то женщина, чавкающая мороженым, наступила Хлое на ногу; Хлоя невольно поморщилась.

Ее номер в отеле «Лас-Вегас Эмпайр» был роскошным, хотя выполненные под шелк узорчатые драпировки на стенах и окнах были полностью синтетическими, так что на ощупь напоминали картон, а «бархатная» софа была жесткой, как камень. Черная под мрамор ванна с блестящими желтыми кранами была достаточно широкой, чтобы в ней могли уместиться двое, и на одном ее конце даже была прикреплена черная пластиковая подушка. Хлоя сидела на широкой, покрытой красным бархатным покрывалом постели, устремив взгляд на свое одинокое отражение в зеркальном потолке. Она вспоминала их с Джошем последний концерт в «Эмпайр», вспоминала, как они жили в этом же номере, делили сверкающую черную ванну, эту постель, смотрели на себя в это же зеркало…