Обещания, которые мы собирались сдержать - Моника Мерфи

Мой палец погружается глубже, всего на сантиметр или около того, и она раздвигает колени шире, отталкиваясь от моего прикосновения.

Посылает меня еще глубже.

— О. Мой. Бог, — выдыхает она, когда я едва двигаю пальцами в ее заднице. — Это… потрясающее ощущение.

— Скоро будет еще лучше, — говорю я, прежде чем ввести свой член в ее гостеприимную киску.

Я сильно вхожу в нее, снова и снова, мои пальцы выскальзывают из ее попки, когда я чувствую необходимость крепко схватить ее за бедра, удерживая ее на месте. Она стонет при каждом моем глубоком толчке, ее пальцы вцепились в простыни, как будто она полностью потеряла контроль. Я вхожу в нее, концентрируясь на ритме, наблюдая, как мой член скользит в нее, снова и снова, и это все, что нужно.

Я кончаю. Чертовски сильно. Так сильно, что мое зрение затуманивается, когда меня охватывает дрожь. Ее внутренние стенки сжимают меня, вырывая оргазм прямо из меня, и ее имя вырывает у меня стон.

Трахни меня.

Когда все заканчивается и мы падаем на матрас, она заползает ко мне в объятия, ее голова прижимается к моему подбородку, ее мягкие волосы задевают мой подбородок.

— Иногда я волнуюсь, что могу умереть, мне так хорошо с тобой, — признается она, ее голос такой тихий, что я почти не слышу ее.

Я обнимаю ее за плечи, прижимаясь губами к ее лбу. — Ты никогда не умрешь на моих глазах.

Она гладит меня по груди, от ее легкого прикосновения у меня по коже бегут мурашки. — Обещаешь?

— Обещаю.

Глава 18

Сильви

Прошлое

Мой брат принес домой особый рождественский подарок специально для меня, хотя он и не подозревает об этом. Как только он вошел в дом — огромный особняк, в котором мы проводили каждое Рождество с тех пор, как я себя помню, — весь воздух покинул мои легкие, когда я впервые увидела темноволосого мальчика, стоящего рядом с Уитом.

Его лучший друг, — объявил он. Спенсер. Четырнадцать лет, невероятно высокий, с румяными щеками и брекетами на зубах. Руки в карманах, старается держаться спокойно, хотя я видела, как он откинул голову назад, рассматривая чудовище под названием наш дом, который был в семье Ланкастеров на протяжении многих поколений.

Он был впечатлен. А кто не впечатлен? Наше семейное богатство не похоже ни на кого из тех, кого я знаю — мы действительно один процент.

Уит представил нас, и все, что я мог предложить, это мягкое приветствие и неловкую волну, которая заставила Спенсера улыбнуться.

Мне сразу же захотелось увидеть эту улыбку снова.

Первые пару дней я следовал за ними как можно больше, подглядывая за братом и его другом везде, где только могла. Мне было скучно, не с кем было проводить время. Каролина участвовала в ежегодной постановке Щелкунчика в танцевальной академии, которую она посещает, и мы ее не видели.

Типично.

Уит предупредил меня в один прекрасный момент, примерно через два дня пребывания Спенсера. Он поймал меня, когда я подглядывал за ними в одном из коридоров, и затащил меня в мою спальню, захлопнув за собой дверь, чтобы Спенсер не стал свидетелем разгрома.

— Держись от нас подальше, — прорычал Уит, его глаза сверкали от гнева, а палец был направлен мне в лицо.

Он был зол уже некоторое время. По крайней мере, последний год или около того, и я искренне не понимала, почему.

— Мне скучно, — ныла я. — А твой друг кажется милым.

— Он тебя ненавидит, — сказал мне Уит, заставив меня вздрогнуть. — Он так сказал.

— Вслух? — Мне было трудно в это поверить. Как мальчик, который даже не знал меня, мог ненавидеть меня?

— Его не интересуют маленькие девочки, — усмехнулся Уит. — Тебе всего тринадцать, Сильви. Перестань вожделеть его.

Эти слова причинили боль. Такую больно, что я сразу же перестала следовать за ними повсюду и шпионить за ними. Это мой брат — он знал, что сказать, чтобы глубоко ранить тебя. Его слова были жестокими, и они стали только хуже.

За два дня до Рождества Спенсер нашел меня сидящей в библиотеке, выходившей на обширную заднюю лужайку. Я сидела в глубоком синем бархатном кресле рядом с рождественской елкой, великолепная в своих сверкающих белых огнях и серебряной ленте, нанизанной на пышные зеленые ветви. Это была одна из единственных настоящих елок в доме, и поэтому она была моей любимой.

К тому же, сюда никто не заходил. Для меня это был способ убежать от подавляющего поведения матери, хотя бы ненадолго.

— Почему ты здесь одна?

Я вздрогнула от незнакомого голоса и, оглянувшись через плечо, увидела Спенсера, стоящего в открытом дверном проеме библиотеки, его темные брови были нахмурены…? Смущен? Беспокоится?

Он даже не знает меня. И, предположительно, я ему не нравлюсь. Это напоминание причиняет боль, заставляя мою грудь вздыматься, и я возвращаю свое внимание к дереву, не глядя на Спенса, когда говорю: — Уходи.

Очевидно, он не слушает, потому что он отходит дальше в комнату, пока не оказывается по другую сторону елки, устремив на меня свой взгляд. Я чувствую это и хочу сжаться там, где сижу, но моя мать воспитала леди, поэтому я не сдвинулась ни на дюйм.

— Почему все вы, Ланкастеры, такие злые?

Я перевожу взгляд на него, гадая, не насмехается ли он надо мной, но вижу искренность в его взгляде и понимаю, что это искренний вопрос.

— Это ты сначала невзлюбил меня. — О, я говорю так молодо. Лучше бы я никогда этого не говорила.

— Кто тебе это сказал? — Прежде чем я успеваю ответить, Спенсер сам отвечает на свой вопрос. — Уит.

Я киваю, глубже зарываясь в мягкое кресло. Я сгибаю ноги, прижимая их к груди, пока созерцаю его. — Я не хотела следить за вами, ребята. Я просто хотела побыть с вами обоими.

— Ты должна была сказать что — нибудь. Я бы тебе позволил. — Он пожимает плечами, и я, как жадная девчонка, позволяю своему взгляду блуждать по нему, пожирая его. Тоска, которую я внезапно ощущаю глубоко внутри себя, не похожа ни на что, что я когда — либо испытывала раньше, и у меня появляется мысль.

Я хочу его. Только для себя.

— Я никогда не говорил, что ты мне не нравишься, — говорит Спенсер, его голос прорывается сквозь мои мысли. — Я думаю, дело в том, что ты раздражала Уита.

— Все раздражает Уита, — бормочу я, не в силах сдерживаться.

Спенс улыбается. — Я заметил.

— Тогда почему ты его терпишь? —