Империя Страсти (ЛП) - Кент Рина

Но Кэролайн не знает, что отдавать больше себя этому мужчине пугает меня до смерти. Я и так уже потеряла контроль над собой рядом с ним, и самое меньшее, что я могу сделать, это попытаться защитить то, что осталось от моего сердца.

Дверь открывается, и Кингсли входит внутрь, неся тарелку с едой. Он одет в серые штаны и темную футболку, его волосы уложены в идеальный беспорядок.

Я сглатываю слюну, скопившуюся в горле, потому что, как бы я ни старалась, я не могу отвлечься от физической красоты и внушительного присутствия этого мужчины.

Даже если какая-то часть моего мозга всегда будет считать его соперником, которого я хочу устранить, и мудаком, которого я должна уничтожить ради блага человечества.

— Ты проснулась, — говорит он с твердостью, которая не отражается на его лице, когда он ставит поднос с креветками и тем, что выглядит как куриный бульон, на боковой столик.

— Как долго я была в отключке?

— Около трех часов. Доктор сказал, что хлороформ подействовал не полностью.

— Ты не отвез меня в больницу.

— Ты умоляла меня не делать этого. Почему?

— Они враждебная среда, и я не чувствую себя в безопасности у них.

— Потому что ты думала, что потеряла свою дочь в одной из больниц.

Это не вопрос, потому что, конечно же, он собрал все кусочки вместе и все понял. Я кладу голову, уставившись на свои руки. Я не контролирую слова, которые вылетают у меня изо рта.

— Больницы напоминают мне о той беспомощности, которую я ощущала тогда. О моей неспособности защитить свою плоть и кровь. Я не только думала, что потеряла свою дочь. Что-то внутри меня умерло на больничной койке, поэтому я изо всех сил стараюсь никогда не переживать эти моменты, избегая больниц, насколько это возможно.

— Тебе не придется ее посещать. У меня есть семейный врач. — он опускается на матрас рядом со мной. — Хотя я сменил его на женщину.

— Зачем?

— Что ты имеешь в виду под словом «зачем»? Разве ты не должна праздновать это как феминистка, у которой любимое занятие это защита женщин и карьерное равноправие?

— Но ты же далек от феминизма, так почему добровольно сменил пол своего семейного врача?

— Потому что тебе постоянно причиняют боль, и ни один мужчина не выработает привычку прикасаться к тебе. Если бы это зависело от меня, ни одна женщина тоже не получила бы такой привилегии, но необходимость и все такое.

— Ты сумасшедший.

— Это способ отблагодарить меня, ведьма?

Я смотрю на свои ногти, два из которых сломаны. Вероятно, из-за того, что я боролась. Тень того, что могло бы случиться со мной, если бы Кингсли не появился в тот самый момент, накрывает меня мраком.

Мои пальцы скручиваются вокруг простыни.

— Спасибо.

— Я не расслышал. Можешь повторить?

— Нет.

— Где твои манеры, дорогая? Тебе трудно благодарить людей?

— Не всех людей. Тебя. Твое ненормальное поведение делает невозможным проявление благодарности. Я бы предпочла сглотнуть собственную слюну.

— Это слишком много слов для простой благодарности, но ладно, я не буду преследовать твое каменное сердце… пока. — он делает паузу, изучая мое лицо. — Ты узнала человека, который пытался накачать тебя наркотиками?

Я медленно качаю головой.

— Он все время был в маске.

— На данный момент можно сделать вывод, что твой отец дергает за ниточки из-за решетки.

Я впиваюсь пальцами в ладони так, что чуть не ломаю ногти.

— Он никогда раньше так со мной не поступал.

— Он и раньше не был близок к освобождению. У нас должен быть код на случай опасности.

— Какой код?

— Слово в смс, с помощью которого ты будешь оповещать меня, когда тебе понадобится помощь.

— Зачем мне звать тебя на помощь?

— Тот факт, что я спас твою задницу в последние пару раз. Каким ты хочешь, чтобы было это слово?

— Не знаю… Ницше.

— Да пошел этот мудак.

Я улыбаюсь.

— Что есть. Смирись с этим.

Он сужает глаза.

— Тебе также нужны телохранители или люди Николо.

— Я поговорю с Матео. Он мне больше нравится.

Мускул сжимается в его челюсти, когда он молча смотрит на меня.

— Разве он не женат на твоей подруге?

— Еще одна причина, по которой я доверяю ему больше, чем этому змею Николо.

— Ты доверяешь ему настолько, что, видимо, ходишь с ним на двойные свидания.

— И что это для тебя? — мой голос приобретает режущий, ядовитый оттенок, когда воспоминания сегодняшнего вечера нахлынули с горечью таблетки и смертоносностью пистолета. — Я могу выбирать свидания, ужины или оргии, а ты не имеешь на это ни малейшего права.

Его выражение лица опускается, а глаза темнеют со злобой океана посреди зимы. Когда его рука тянется ко мне, я не уверена, задушит ли он меня до смерти или использует для этого подушку.

Но я не жду этого, а вместо этого отбиваю ее.

— Не прикасайся ко мне той же рукой, которая была на другой женщине.

Темная ухмылка перекашивает его губы.

— Твоя ревность мила.

— Это не ревность. А самоуважение.

— Чушь. Ты устроила там эмоциональное представление века и даже пустила слезу. Так как насчет того, чтобы признать, что эта открытая договоренность не для тебя.

— Иди на хрен, Кингсли.

— Я откажусь от этого предложения. Вместо этого ты можешь увидеть, как я трахаю эту девушку в следующий раз в шикарном качестве.

Я чувствую, как жар поднимается от моей груди к шее и ушам, и я отказываюсь уступить вулкану.

Я отказываюсь позволить ему победить.

— Тогда ты будешь приглашен на место в первом ряду во время моего следующего перепихона.

В одну секунду я сижу, в другую лежу на спине. Пальцы Кингсли обхватывают мое горло, сжимая по бокам, пока все, на чем я могу сосредоточиться, это на его весе на мне. Он может раздавить меня за минуту — нет, секунды было бы достаточно. И самое ужасное, что моя сердцевина пульсирует от желания.

Что, черт возьми, со мной не так? Он душит меня, а я пульсирую?

— Другой мужчина прикоснется к тебе только в том случае, если у него есть гребаное желание умереть. Так что если ты не хочешь, чтобы на твоей совести была смерть какого-нибудь ублюдка из чистой злобы, тогда вперёд, спровоцируй эту мою беззаконную сторону, дорогая. Я, блядь, бросаю вызов.

— Ты сделал это первым. — я чувствую, как грубые слова вырываются из глубины души и израненного сердца. — Ты первым коснулся кого-то другого, мудак. И я верю в карму. Это мой любимый тип суки.

— Ты отправилась на свидание и отказалась стать моей. Прикосновение к другой женщине было твоим уроком, потому что мы оба знаем, что открыто ничего не делается. В следующий раз, когда я скажу, что ты моя, ты крикнешь это в ответ, я ясно выразился?

Я поднимаю колено, чтобы ударить его в промежность, но он поднимается в последнюю секунду, избегая моего нападения.

— Попробуй еще раз.

— Трахни. Себя.

— Не то слово. — у него хватает наглости огрызаться. — Скажи, что ты моя.

Я поджимаю губы.

Все еще держа меня за горло, он берет футболку и задирает ее до пояса, поднимает мою ногу, а затем шлепает меня по заднице.

Я задыхаюсь, мне все еще больно, и на ней остаются отпечатки его рук с того последнего раза, когда он это сделал.

Два дня назад. Прошло всего два дня, но такое ощущение, что он не прикасался ко мне десятилетие. Ужасно, как мое тело и другие части меня, которым я не хочу давать названия, привыкли к нему.

Кингсли освобождает свой твердый член, который багровеет и капает спермой. Похоже, я не единственная, кто настолько развратен, чтобы возбудиться от этого праздника ненависти.

Мы оба ненасытные животные, жаждущие большего.

Он зарывается пальцами в мои складки.

— Посмотри, как ты намокла для меня, дорогая. Твоя киска так и просится, чтобы ее трахнули.

Я вздрагиваю, когда он делает то, что он делает: его пальцы проникают внутрь, а его ладонь щёлкает по моему клитору.