Ребекка Пейсли - Полночь и магнолии

Как ни пытался, он не мог вспомнить. Его молчание о многом сказало Пичи. Ей было интересно узнать о том, что он еще не делал в своей жизни в этом огромном дворце.

— Твоя очередь, — сказала она ему.

— Бедра, — сказал он и посмотрел на ее красивые ноги.

— Сводит судорогой…

Он тоже ожидал такого ответа, ибо знал, что так было на самом деле.

— Моя очередь, — сказала Пичи. — Я… играю.

— Прятки…

— Что???

Ты играл в такую игру, когда был маленьким?

— Нет, я не играл в нее.

— Ну, а тогда откуда же ты знаешь про нее?

— Видел, как играют крестьянские дети. Я наблюдал за ними из окна.

— Да… — посочувствовала она ему. — Теперь твоя очередь…

— Пища…

— Голод, — ответила Пичи.

Он прекрасно понял, почему она так сказала. Ни он, ни она еще не притрагивались к еде. Сенека оставил ее на минуту и пришел к ней с большим подносом, на котором были сыр и хлеб, а также бутылка чудесного красного вина.

Она залюбовалась им.

— Твоя очередь, — обратился к ней Сенека.

— Очередь? Боже! — подумала она.

— Мы же ведь играем, Пичи! Сейчас твоя очередь!

Пичи уловила нежный аромат магнолий и сказала:

— МАГНОЛИИ…

— ПОЛНОЧЬ, — ответил он тотчас же.

— Полночь и магнолии? — произнесла она, смакуя вино. — А что общего у «полночи» и «магнолий»? — переспросила она.

Сенека задумался. Он вспомнил, как она рассматривала интимные места его тела, и ответил:

— Ничего… и все!

Она ничего не поняла из его ответа. Иногда Сенека говорил загадочно, и ей предстояло разгадать эти загадки.

— А может, мне без очереди еще назвать слово? — спросила она у него.

— Конечно же, мне трудно будет тебе отказать. Говори!

— Король, — сказала она, заметив небольшой портрет кого-то из королевской семьи.

— Отец… — ответил он. Пичи взяла его за руку.

— Почему ты называешь его «отец»?

— Потому что он — мой отец.

— Это понятно… Но ты можешь называть его в «папой», или «батюшкой».

Сенеке стало вдруг грустно. Он еще в детстве хотел называть своих родителей «папой» и «мамой». Это было в детстве, когда он был слишком мал а глуп…

— Твой пала никогда не разрешает называть себя, не иначе, как «отец», да? Сенека?

Он ничего не ответил ей, а просто пробормотал:

— Теперь моя очередь… — Но как он ни старался, он не мог сосредоточиться, и в голове крутились только «мама» и «папа».

— Я не могу придумать ни одного слова, Пичи. Продолжай!

— Книга, — произнесла Пичи.

— Золотые полосы… — продолжил он. Она повернулась и посмотрела на него вопросительно.

— Полосы золота? Что это? — переспросила Пичи.

— Я имею в виду тонкую, золотистого цвета полоску, которая используется как закладка в книге.

— Я не пользуюсь закладками, — сказала Пичи.

— А как же ты тогда замечаешь место, где закончила читать? — спросил Сенека.

— Я загибаю страницу.

Сенека съежился от такого признания. Его воспоминания унесли его в события двадцатипятилетней давности… Ему было семь лет, и он так вот загнул страницу в книге, которую читал. Книга называлась… Нет, он сейчас не вспомнит. Но он отчетливо помнит, как разъярилась леди Макросе, знав об этом. Она медленно подошла к нему. вырвала книгу из его рук и отшлепала его своей тростью. Та трость! Он с ужасом вспомнил, как ему было больно и как он разделался с этой тростью, когда ему исполнилось двенадцать лет. Он попросту переломал ее у себя на коленях. Вот и все. Но с тех пор он никогда не загибал в книгах страниц.

— Сенека! — позвала Пичи. — Боже! Что ты так опечалился?

Сенека расстался со своими печальными воспоминаниями и пристально поглядел на Пичи.

— Не загибай больше страниц, Пичи! Прошу тебя! — произнес Сенека.

— Не буду! Я не всегда так делала. Когда я была маленькой девочкой, я закладывала страницы полоской бумаги. Но однажды я увидела, как отец загнул страницу в Библии. Я ему сказала не делать этого. Он улыбнулся. Это была особенная улыбка, Сенека! Он сказал мне, что книги с загнутыми листами — это любимые народом книги.

«ЛЮБИМЫЕ НАРОДОМ КНИГИ», — удивился Сенека.

— И теперь я все рассматриваю с этой точки зрения. Если тебе не нравится книга, то зачем ее держать у себя? Я буду любить все, что у меня будет… Даже людей… А впрочем, не обращай внимания…

— Постой, постой! Расскажи мне про людей… Что ты хотела о них сказать?

— Я… Ничего…

— Скажи мне! Прошу тебя, Пичи. Она заметила, как он оживился, когда она сказала про людей.

— Я просто хотела сказать о том, что в этом замке все закрыто…

— В целях безопасности… Я тебе об этом говорил

— Но… Сенека… Однажды я хотела взять крошечную маленькую леди… как ее называют… статуэтку, что находится в нижней комнате. Она такая хорошенькая. Кажется, сделана из мрамора. Я пошла туда, но комната была закрыта.

Сенека ничего необычного в этом не видел.

— Статуэтка может разбиться, вот поэтому она и закрыта, — пояснил он.

— Значит, эту статуэтку не любят в народе, если она закрыта от глаз людских, так, Сенека? Я не понимаю, почему я должна смотреть на ту статуэтку из-за стекла? Почему я не могу взять ее в руки?

— Пичи…

— У меня в детстве было одеяло, — продолжала она. — А вообще, это был кусок красного бархата. Моя матушка принесла его, когда я еще была «ручная».

— «Ручная»? — переспросил Сенека. — Что это значит?

— «Ручная» — это значит, что меня еще носили на руках. А еще есть дети «подольные». Их матери носят в подолах одежды. Чуть постарше — «коленные» дети. Эти уже могут сами сидеть на коленях у матери. «Верандные» дети — те, которые могут ползать по веранде, но их нельзя еще выпускать во двор. Эти дети хватают все, что им в рот попадет, они ползают на коленях, а «дворовые» — те, кого родители могут выпускать во двор. Они копаются в грязи, но родители так уже за них не беспокоятся. Понимаешь?

— Да, — ответил он, хотя это было длинное объяснение и он еще не понимал хода ее мысли.

Пичи продолжала свой рассказ:

Ну, вот я еще была совсем маленькой, когда принесла тот кусок красного бархата в наш дом я устроила такой рев, так ухватилась ручонками за этот бархат, что моя бедная матушка отдала его мне, хотя она собиралась пошить себе капор из той материи. У нее было горячее сердце! Сенека вспомнил свою собственную мать.

— А как, по-твоему, выглядит человек с холодным сердцем? — спросил, не раздумывая, он. Он не знал, почему так сразу спросил у нее, но в душе знал, что это все относилось к его отцу, а может быть, и к матери тоже, но он не был уверен в этом.

— Человек холодный. Это обычно бывает в бисквитную погоду.

Сенека удивился;