Сьюзен Айзекс - Волшебный час

И опять — удача! Я нашел это внутри сапога, в самом мыске — там, где все женщины прячут драгоценности. Пачка денег, свернутая в рулончик и перетянутая резинкой. Восемьсот восемьдесят долларов. Больше, чем на ее счету в банке. Большие бабки для голодранки Бонни.

Сдача с той самой тысячи.

9

Знаете, что самое ужасное? То, что секс, даже с такой потрясающей женщиной, как Линн, может стать чем-то привычным. Ничего страшного в этом нет: стоит только представить себе, что вместо своей горячо возлюбленной ты трахаешь другую бабу, и банальное соитие приобретает черты Траха, Который Потряс Весь Мир. Бывает такое, особенно, когда мужик привык шляться. Так ли уж это плохо? Никакого предательства в этом нет. Никто от этого не страдает.

Но если бы это была просто мимолетная фантазия на сон грядущий — нет, вся моя жизнь, и не только расследование, клином сошлась на Бонни. Скажем, когда я ходил в банк поговорить с Рошель, я заглянул в кассу и разменял парочку пятнадцатицентовиков. Даже не парочку — их хватило бы, чтобы по разу позвонить изо всех телефонов-автоматов Южной Стрелки. Так что раз или два — да что там, все три или четыре — я опускал монетку и набирал номер. Только лишь для того, чтобы услышать, как Бонни произносит: «алло». В один из таких разов я почувствовал, что ей трудно говорить (она, наверное, уже поняла, что трубку опять бросят, потому что кто еще, к чертям собачьим, будет ей названивать?!). А я стоял в телефонной будке рядом с истхэмптонской почтой, и у меня спирало дыхание. Мне так хотелось крикнуть ей: «Бонни!»

Может, я просто жалел ее? Часом раньше, просматривая документы, собранные по ее делу, я обнаружил на распечатке из автоинспекции, что помимо того, что ее рост 175 сантиметров, — довольно высокая для женщины, ей уже сорок пять лет. Сорок, твою мать, пять лет! Я несколько раз перечитывал, и все никак не мог поверить. Какого дьявола я давился от жалости к этой всеми покинутой, пожилой, можно сказать, неудачнице? Зачем я, как идиот, забился в телефонную будку, мокрый от дождя, и молил Бога, чтобы она хоть раз сказала мне «алло», перед тем как бросить трубку.

Послушай, сказал я себе, то, что с тобой творится, — это явно какая-то сексуальная одержимость. Но вместо того, чтобы наплевать на все это или как-то в этом разобраться, я продолжал одалживать машины у Т. Дж., чтобы Бонни не засекла моего «ягуара». Я подъезжал к ее дому по дороге на работу и по дороге с работы, а иногда во время работы. Все, что мне удавалось увидеть, — промельк тени в окне второго этажа или трепет белой занавески. Но это дарило мне ощущение Божьей Благодати, снизошедшей на меня. Один раз на газоне перед домом я увидел Муз. Она всерьез занялась маникюром когтей на передней лапе, вылизывая ее своим огромным розовым языком, и я испытал головокружительный приступ счастья.

А тогда, во время обыска, перед уходом я заглянул в ее гараж и обнаружил там старый джип «рэнглер». Это привело меня в немыслимый, идиотский восторг: подумать только, Бонни водит эту смешную машину!

Но равную по силе радость я испытал, когда нашел в ее сапоге ту пачку денег. Я подумал: Отлично! Наконец-то я прищучу эту суку!

Так что когда Карбоун и лейтенант по имени Джек Бирн (то ли от застенчивости, то ли из природного кретинства не говоривший, а шептавший все время) зашли ко мне и сказали: слушай, нужно повидаться кое с кем в городе, а именно, с первой женой и адвокатом Сая по бракоразводным делам. И ехать лучше тебе, а не Робби. Нужен кто-то с чутьем… Ну, в общем, я должен был почувствовать облегчение. Вот он, хороший шанс к ядрене фене выбраться с Южной Стрелки, встряхнуться, напрячь мозги и излечиться от этой «бонни-мании», расставив все точки над «i».

Черта с два: я катился на запад по лонг-айлэндовскому скоростному шоссе и все думал о ее темных блестящих ароматных волосах. Я представлял себе, как я буду их перебирать, обмотаю прядь вокруг пальца после того, как мы позанимаемся любовью. Но так же сильно я желал увидеть эти волосы в пластиковом конверте с надписью: «Образец для теста».

Проклятье, мне нестерпимо хотелось взять у Т. Дж. машину с фургоном, припарковаться на ее улице и весь день пялиться на ее дом, чтобы хоть одним глазком ее увидать. Мне не хотелось работать. И совершенно в лом было тащиться на Манхэттен.

Представьте себе карикатуру на богатую американку — бесцеремонную и самодовольную. Именно так и выглядела Филис Томпкинс Спенсер Вандервентер, только в трехмерном варианте. Да, она слышала, что ее первый муж был убит. Что ж, очень жаль.

Не то, чтобы «ужасно жаль» или «чудовищно жаль», — она предпочла не разглагольствовать на эту тему. Все в Филис выглядело очень строго: начиная с ее лица (прямоугольного, похожего на сувенирную коробку из-под бутылки спиртного, только вместо бантика сверху на ее макушке прикорнул тощенький пучочек в форме цифры «8», пришпиленный двумя заколками) — и кончая ее платьем, будто бы сшитым из громадного куска коричневой туалетной бумаги и перетянутым посередине узким коричневым пояском.

Она была одного возраста с Саем, то есть ей было пятьдесят три. Может, когда им было по двадцать, они хорошо смотрелись вместе, но теперь, если бы он остался жив и они оставались мужем и женой, ей пришлось бы то и дело парировать нескромные вопросы типа: «А это ваш сын?» Они очутились не только в разных мирах, но и в разных поколениях.

Как и сама Филис, ее гостиная на Пятой авеню выглядела старомодно. Но не в смысле аскетизма обстановки. Во-первых, в этой огромной зале преспокойно можно было бы играть в баскетбол, рискуя, правда, сломать себе шею: комната ломилась от барахла. Вся эта рухлядь наводила меня на мысль, что кому-то в голову взбрело скупить все, что оказалось под рукой в лавке, торгующей громоздкой, уродливой антикварной мебелью. Здесь и в помине не было того уюта, с его обшарпанностью и следами былой роскоши, который я с удовольствием наблюдал у Джерми, просто все было захламлено массивной мебелью на когтистых лапах. По-моему, только для того, чтобы сдвинуть с места один из этих дурацких резных стульев черного дерева, понадобилось бы пять грузчиков. Картины — в золотых рамах, с фруктами, кувшинами и убиенными кроликами — тоже казались неподъемными.

— Когда вы в последний раз разговаривали с мистером Спенсером?

Я переминался с ноги на ногу, и мой левый ботинок издавал ужасающий скрип. Сесть она мне не предложила.

— Около десяти лет назад.

День был солнечным, но сумерки, царившие в комнате, не позволяли мне даже разглядеть ее лица — вот разве что зубы. Они были вдвое крупнее, чем у нормальных людей. Полное ощущение, что ей трансплантировали зубы замученного пахотой старого мерина. Филис была настолько вопиюще непривлекательной, что, по здравым размышлениям, я пришел к выводу, что именно она, а не мистер Спенсер и не мистер Вандервентер, безраздельно владела пятиметровыми потолками и всем, что располагалось ниже.