Роксана Пулитцер - Тайны Палм-Бич

Эштон посмотрела на золотые часики непритязательной формы с такой же цепочкой, которые ей страшно не нравились из-за названия – «Сокровище Тиффани». Алессандро настоял на том, чтобы Эштон купила их, когда они были в Париже. Было начало одиннадцатого. Минуты тянулись, как часы. А часы были бесконечны. Эштон подумала о том, что неплохо бы выпить. Это помогло бы скоротать время. Правда, в последнее время она потеряла вкус к спиртному. Шампанское имело какой-то металлический привкус. От одного вида мартини ее начинало тошнить. Когда накануне она выпила немного вина, ее наутро вырвало.

Эштон услышала звонок телефона и направилась в комнату. Мужчина на другом конце провода сказал, что с ней будет говорить баронесса фон Бекуорт.

Спустя несколько секунд в трубке раздался голос баронессы фон Бекуорт, урожденной Хоуп Остин, сестры-близнеца Сеси Остин. Она назвала Эштон liebchen <милая (нем.)>, и, даже находясь в столь дурном расположении духа, Эштон невольно улыбнулась, услышав столь ласковое обращение, высказанное с типичным среднеевропейским акцентом.

– Я так рада, что дозвонилась до тебя, liebchen! Сеси и Кики прибыли сюда вчера. Но прилетели они без твоего обожаемого брата. Мы страшно хотим тебя видеть. Не могла бы ты позавтракать с нами на нашей яхте? Будем только мы, ну и еще несколько друзей. Обещаю, что соберется не больше десятка, самое большее – двенадцать человек. Обещай нам, что придешь.

Несколько мгновений Эштон колебалась. Если Хоуп говорит о двенадцати, то скорее всего будет человек двадцать пять. Идти на такое сборище у нее не было настроения. В то же время, она не может постоянно сидеть в отеле, пить спиртное, которое в нее не лезет, оставаться наедине с мыслями, от которых ей уже тошно. И Эштон сказала Хоуп, что придет.

– Отлично, liebchen. Я пошлю за тобой катер в час дня.

Когда катер подошел к яхте баронессы, до Эштон донеслись звуки музыки, смех, и она увидела группу мужчин и женщин, прохаживающихся по юту. С этого расстояния один из мужчин показался ей похожим на Хэнка. Проклятие! Надо как-то остановить поток галлюцинаций.

Матрос подтянул катер к борту яхты и закрепил его, после чего Эштон поднялась по трапу. Смесь запахов готовящихся блюд и дизельного топлива, весьма характерный для подобных прогулочных яхт, обычно приводил Эштон в приятное волнение, однако сейчас эти ароматы показались ей тошнотворными. Зачем она все это делает? Для чего она идет на этот пикник и в то же время грезит о людях, которых здесь нет?

Эштон подняла взгляд и увидела Хоуп, стоящую на палубе возле трапа.

– Графиня, – проговорила она и расцеловала Эштон в обе щеки.

Эштон так же приветствовала баронессу. Однако, несмотря на подобное проявление чопорности, в общем и целом Хоуп была женщиной добропорядочной, хорошей сестрой Сеси, другом Кики и весьма доброжелательно относилась к Эштон. И Эштон пришла в голову мысль, пока Хоуп сопровождала ее до: юта, что дружба между женщинами – это нечто такое, что она в течение многих лет недооценивала.

А потом из ее головы напрочь улетучились все мысли, потому что она увидела его. Это не было галлюцинацией или миражом. Это был Хэнк – живой и настоящий. Хоуп стала говорить о том, что Эштон должна знать всех присутствующих, что Сеси и Кики рады видеть ее, словно она не встречалась с ними не каких-нибудь десять дней, а долгие годы. В это время Хэнк продвигался через толпу к ней. Дойдя до Эштон, он взял ее за руку, спросил, как она себя чувствует, и продолжал смотреть на нее, словно просто вежливо, по-светски приветствовал.

Хэнк взял два бокала шампанского с подноса проходящего мимо стюарда и повел Эштон к носовой части яхты. Отсюда были слышны лишь обрывки светских разговоров и смеха да плеск волн о борт судна.

– Ты сердишься? – спросил Хэнк.

– За что?

– За то, что я попросил баронессу заманить тебя сюда под вымышленным предлогом. За то, что я последовал за тобой.

Эштон захотелось рассмеяться, но она опасалась, что в этом случае не сможет остановиться, потому что была близка к истерике, – просто оттого, что испытала облегчение, увидев Хэнка.

– Я не сержусь, – тихо сказала она.

Они с минуту молчали, а когда Хэнк снова заговорил, голос его звучал мрачно:

– Боже мой, с каким трудом я сдерживаюсь, чтобы не заключить тебя в объятия!

Эштон положила ладонь ему на предплечье, ощутив мощь мускулов под тонкой тканью пиджака.

До них донесся голос стюарда, возвещавшего о начале завтрака.

– Ты голодна? – спросил Хэнк.

Эштон отрицательно покачала головой.

Оба засмеялись.

– Мне принести извинения за нас обоих?

– Нет необходимости, – сказала Эштон, направляясь к трапу. – Хоуп поймет.

Она думала, что они сойдут на берег. Однако Хэнк велел матросу вести катер к огромной яхте, которая вошла в бухту утром, сразу затмив своей красотой все остальные суда.

– Это твоя? – спросила Эштон.

– Я купил ее прошлой осенью.

Катер прошел под носом яхты и подошел к корме. Эштон прочитала на транце название, выведенное огромными печатными буквами: «Леди Э.».

Хэнк наблюдал за ее реакцией.

– Ты не возражаешь? Возможно, это не очень благоразумно.

Эштон снова засмеялась.

– Ты сошел с ума!

– Сошел с ума от любви, – уточнил Хэнк.

Он показал Эштон яхту. Ее яхту, непрестанно повторял он. Это было огромное, длиной свыше двух сот футов судно, с площадкой для вертолета, гимнастическим залом, кинозалом, каютами «люкс» для двадцати гостей. Но больше всего Эштон привели в восторг не размеры и удобства, а удивительная красота яхты. Ей очень понравились длинные палубы из тика, сверкающая бронзовая осветительная арматура, отделанные панелями из красного дерева салоны, в которых поддерживалась оптимальная температура для картин, столь же прекрасных, сколь и бесценных, как с радостью отметила для себя Эштон.

– Ну как? – спросил Хэнк, когда они обошли почти все судно.

– Что как?

– Тебе понравилось?

Эштон снова засмеялась:

– Разве она может кому-то не понравиться?

– Ты хочешь сказать, что все сделано со вкусом, – сказал Хэнк вроде бы в шутку, но Эштон понимала, что это вовсе не шутка.

– Можно говорить об очень тонком вкусе, – поправила она.

– Есть одна каюта, которую ты еще не видела, – Хэнк повел Эштон вниз и открыл перед ней дверь. Эштон оказалась в самой красивой из кают, какие она когда-либо видела. С одной стороны солнечные лучи светили в огромные иллюминаторы. С другой – дверь выходила на небольшую уединенную палубу. Стены здесь были не из красного дерева, а имели бледно-желтый оттенок, и от этого каюта казалась удивительно светлой и просторной. На одной из стен висела картина Сезанна, а над камином – Хокни. Середину каюты занимала огромная кровать.