Анна Смолякова - Ты — мое дыхание

— К бабке бы тебе хорошей сходить, — Лесина по-старушечьи подперла подбородок рукой. — Чтобы она на тебя воск отлила да порчу сняла… Знаю я, что ты во все это не веришь, но все-таки…

— А «все-таки» надо поговорить с Борисом. По крайней мере, расстаться нужно честно. Он — виноват, я — виновата… Попросим друг у друга прощения — и до свидания!

— А может, не «до свидания»? Может, помиритесь?

— Это уже вряд ли.

— Ну и правильно! — Галка неожиданно зло тряхнула крашеной головой. — Тебе это поделом будет! Помню я, как шесть лет назад ты плакалась: «Люблю его, люблю больше жизни!», а теперь сидишь холодная, как амеба, и этаким светски ледяным тоном рассуждаешь: «Да, правильней будет расстаться. Нет, я не смогу жить во лжи. Нет, конечно же, мы не помиримся».

Поля поднялась с дивана, стряхнула пепел с подола узкой юбки и пошла к выходу из комнаты. Уже на пороге она остановилась и, полуобернувшись, бросила:

— Ну, Галка, почему же ты-то меня не поняла?! Ты, наверное, единственная, кто, в принципе, мог понять, — а вот не поняла!.. Да я же просто боюсь загадывать, что мы помиримся, сглазить боюсь! Чего бы я сейчас только не отдала, чтобы не было никогда в моей жизни Антона, а в Борькиной — этой стервы Хорошиловой. Если бы только можно было все отмотать назад! Я надеюсь, надеюсь, что все можно изменить, что с Надькой все это прошло: Борька ведь мне и цветы уже приносил, мириться хотел… А я, дура!..

Она заплакала, в этот раз уже не закрывая лицо руками, а просто по-детски размазывая по щекам слезы вместе с тушью. Галина налетела на нее со спины и прижала к себе, как маленькую девочку.

— Поговори, поговори с Борей, раз уж это тебе так нужно, — шептала она, обжигая горячим дыханием Полино ухо. — Он мужик хороший и любит тебя, он понять должен. Начните все с начала, в конце концов! Ну стоит ли из-за какой-то стервы всю жизнь ломать? Сколько вы уже вместе? Семь лет почти, да? Когда мы на вашей свадьбе, в январе гуляли?..

…Регистрация была назначена на десять утра, поэтому выспаться Поле не удалось. Мама часов в шесть отправила ее в душ, потом сама уложила феном еще влажные волосы и уселась на кровать рядом с трельяжем наблюдать за тем, как невеста-дочь будет делать свадебный макияж. А у Поли, как назло, все валилось из рук: тени накладывались неровно, тушь слипалась комочками, пудра оседала на подлокотники кресла, на полированную полочку, в общем, куда угодно, но только не на лицо.

— Ты что так нервничаешь? — не выдержала мама в конце концов и решительно отобрала у нее пуховку. — За черта лысого, что ли, тебя замуж отдают? Вроде бы по любви выходишь замуж, а — сидишь бледная, психованная. Руки вон дрожат!

— А я сейчас, мама, и не понимаю, — Поля через силу улыбнулась, — как без любви можно вообще замуж идти? Раньше понимала, а теперь — нет. Я вот без Борьки жизни себе не представляю, и то у меня все внутри переворачивается, а если чувств нет никаких, то тогда что? В загс, как на эшафот, что ли?

Мать легко провела пуховкой по ее щекам и усмехнулась:

— Это в тебе свадебный максимализм бушует! Выходят люди без любви — и ничего, живут. Кстати, порой получше пылко влюбленных. Ты вот о чем не забывай: деньги в семейной жизни — вещь не последняя. Страсть ваша безумная пройдет, постель приестся — это все нормально, это процесс естественный. А что останется? Уважение друг к другу, привычка, ну и какой-то там бытовой комфорт… Вот у Татьяны Леонидовны дочь без всякой любви вышла за какого-то армянина и через полгода просто расцвела. И шуба у нее — не шуба, и платье — не платье, и кольцо — не кольцо — сказка! Она, по-моему, по дому и не делает ничего — все домработница. А духи у нее всегда какие? А причесочка?..

Поля, не отрываясь, наблюдала в зеркале за тем, как лицо ее из нервически-бледного постепенно становится кукольно-фарфоровым. Мамины руки были умелыми и ласковыми, от нее привычно и успокаивающе пахло «Магией ночи». Нет, мать, пожалуй, не осуждала ее за то, что она выходит замуж за нищего студента, но все же…

— Знаешь, мам, — она убрала от виска прядь волос, подставляя пуховке правую щеку, — вот чего я точно никогда не пойму, так это как можно жить с человеком исключительно из-за денег. Ну хочется мне, допустим, иметь шикарное платье, красивую обувь, косметику там какую-нибудь обалденную — так это для чего? Для того, чтобы выглядеть хорошо и нравиться любимому человеку! А просто так, шмотки ради шмоток — это же чушь какая-то… Да и потом, это же не удовольствие, это же кара Господня — каждый день видеть рядом с собой мужчину, к которому совсем не испытываешь желания броситься на шею!

— А к Борису ты, значит, такое желание испытываешь? — миролюбиво подытожила мама.

— А к Борису испытываю.

— Ну вот и славно. Давай надевать платье.

Платье, атласное, с лифом, расшитым мелким бисером, и нежными кружевными вставками по подолу, лежало на широкой родительской кровати. Рядом, распластавшись по спинке стула, как гигантская медуза, висела ажурная фата. И только когда Поля надела на себя все это великолепие, застегнула на спине длинную «молнию», расправила легкое кружево по волосам, то наконец почувствовала, что все происходит в действительности. Из зеркала на нее взглянула невеста с изумленно-счастливыми глазами и темно-розовыми губами, приоткрытыми, как для поцелуя…

А по кухне и коридору вот уже час сновали подружки, готовящиеся к выкупу. Они то и дело хихикали и чем-то шуршали. Поле вообще эта идея с выкупом не особенно нравилась, но ее убедили: «Надо!» А надо, значит, надо. Одно радовало: выкуп пообещали сделать совсем небольшой, пожалели свидетельницу Надю, которая и так тяжело переваливалась со своим огромным животом.

— Ох, Надька, не могла ты подождать со своим ребеночком! — шутя, говорила ей Поля дня за три до регистрации. — Родишь еще прямо у меня на свадьбе.

— Посмотрю я, как твой Суханов с ребеночком подождет, — усмехалась та, неуклюже устраиваясь в кресле и вытягивая чуть отекшие, но все еще красивые ноги.

Минут в пятнадцать десятого Надя, уже готовая, причесанная, в просторном шифоновом платье цвета спелой вишни, заглянула в комнату.

— А поворотись-ка, сынку! — с одобрительной улыбкой проговорила она. — Да, выглядишь ты, надо сказать, отпадно! Борис от восхищения как маму родную зовут позабудет.

— Интересно, он уже приехал? — с внезапным и странным ей самой смущением спросила Поля.

— Естественно, приехал. Твоя подружка-маникюрша там уже вовсю с выкупом шурует, сейчас и я туда спущусь.

Поля кивнула. И с этой секунды начала напряженно прислушиваться к тому, что происходило на лестнице. Мама убеждала ее выпить сока и скушать бутербродик: мол, пока регистрация, пока катание на машине с куклой — можно и сознание от голода потерять. Но Поля только улыбалась ей виновато и просяще, подносила указательный палец к губам и снова ухом приникала к двери. А из подъезда несся звон гитарных струн, одобрительное гудение мужской свиты, заливистый хохот девчонок. Потом Борис, видимо, поднимаясь по лестнице, начал на каждой ступеньке называть ласковые прозвища, и она чувствовала, как ёкает сердце и от «любимой», и от «голубушки», и от «заюшки». И понимала, что на самом деле счастлива…