Хилари Норман - Гонки на выживание

Йозеф покачал головой, пытаясь внести ясность в сумятицу мыслей.

– Даниэль? Ты думаешь, они заберут Даниэля?

– Для них он еврей мужского пола. Почему бы и нет?

– Но это же бесчеловечно!

И опять Антония опустилась на ковер, но на этот раз она обхватила руками лицо мужа.

– Йозеф, они не люди. Они безумны. Они – чудовища.

В комнате наступило молчание, слышалось лишь тиканье часов и их дыхание.

– Мы не поедем, – сказал он наконец.

Она поцеловала его в лысеющую макушку. Следующие слова дались ей с трудом, у нее даже глаза защипало от слез, но этот нож она была обязана в него воткнуть. Он не оставил ей выбора.

– Если ты не поедешь, Йозеф, наш сын может не дожить до своей бар-митцвы [4].

Он судорожно вздохнул.

– Мы подождем, пока Гизела не поправится.

– Нет.

Опять наступило молчание.

– Когда… – нерешительно начал Йозеф. – Когда ты сможешь последовать за нами?

– Карл говорит, что Гизела будет вне опасности к концу недели.

Очень медленно, словно во сне, Йозеф отнял ее руки от своего лица и поцеловал каждую в раскрытую ладонь. Стекла его очков затуманились, скрывая выражение глаз.

– Идем наверх, Тони, – сказал он тихо.

– Йозеф, ты не можешь просто лечь спать и сделать вид, будто ничего не происходит.

– Я не собираюсь спать, – ответил он с тихой яростью в голосе, – и не собираюсь делать вид, будто ничего не происходит. У нас есть в запасе несколько часов, разве не так? Так не будем терять их даром, ради всего святого.

Бережно сняв с него очки, она увидела в его глазах страдание и слезы и поняла, что победила. И проиграла.

В четыре часа утра они разбудили Даниэля. Когда Антония поцеловала его, он улыбнулся и пробормотал полусонным голосом:

– Мне снилось, что мы все в Америке, Mutti… И Гизела выздоровела, и… – Даниэль замолчал и сел в постели. – Что случилось? – Он увидел в дверях отца. – Почему ты одет, папа? Куда ты собрался?

Йозеф был не в силах говорить.

– Ты должен встать, Даниэль. – Мать взяла сына за руку. – Пора ехать.

Лунный свет, проникший в окно, осветил лицо Даниэля: его глаза вдруг заблестели страхом и надеждой, он совершенно проснулся.

– Мы едем в Америку, Mutti?

Она покачала головой.

– Не в Америку, но в долгое путешествие. Помнишь, я обещала, что ты отсюда уедешь?

– Туда, где нет нацистов?

Антония опустилась на колени и обняла его.

– Да, дорогой. Ты поедешь к дяде Зиги и тете Гретхен. – Она погладила его по волосам и заглянула ему прямо в глаза. – Они живут неподалеку от Швейцарии и, я надеюсь, помогут тебе попасть туда.

– А как же ты и папа? – Даниэль нахмурился и взглянул на мать с подозрением.

Закусив губу, Антония ответила слегка дрогнувшим голосом:

– Вы поедете с папой, Даниэль, а мы с Гизелой очень скоро присоединимся к вам.

– Нет! – вдруг крикнул он пронзительно. – Я тебя не оставлю!

– Тихо, тихо, – прошептала она, – ты разбудишь сестру.

– Ну и пусть. – Даниэль сердито отпрянул. – Я никуда не поеду.

– Сон для нее – лекарство, Даниэль, и ты это знаешь. Она должна поскорее поправиться, чтобы мы могли приехать к вам с папой.

– Но я же сказал: без тебя я никуда не поеду, – заупрямился мальчик. – Почему нам надо ехать прямо сейчас? – Его глаза подозрительно сощурились. – Это из-за тех двоих, что вчера приходили?

– Они приходили, чтобы забрать от нас твоего папу, Даниэль. – Антония снова обняла его. – И утром они придут за ним опять. Вот почему он должен ехать.

– Но почему я должен ехать? – дрожащим, но по-прежнему упрямым голосом продолжал Даниэль. – Разве меня тоже хотят забрать?

– Нет, конечно, нет, Liebling, – Антония понизила голос, чтобы Йозеф не мог ее услышать. – Но ты нужен папе. Он не может пуститься в путь один, он не так силен, как некоторые папы, и ему будет тяжело оставить твою сестру и меня даже на несколько дней.

Даниэль заглянул ей в глаза.

– А это правда на несколько дней?

Обескураженная прямым вопросом, Антония проглотила ком в горле. Когда она заговорила, ее голос зазвучал хрипло:

– Я надеюсь, Даниэль.

И тут он понял, что мама опять говорит ему неправду, как и в тот раз, когда она уверяла его, что скоро все наладится и они опять заживут как прежде. Они никогда не будут жить как прежде. И мама с Гизелой вовсе к ним не приедут. Даниэль подумал, что если он закричит или, может быть, заплачет, это заставит его родителей передумать… но в глубине души он понимал, что они не передумают.

– Я поеду, – сказал он.

Час спустя, после того как все трое постояли, обнявшись, в комнате горящей в жару Гизелы, они с плачем спустились в гостиную. Даниэль взял мать за руку и вывел ее в холл.

– А как же дядя Лео? – спросил он, глядя на нее. – Как он поедет? Кто его понесет?

Антония похолодела. Ее ум лихорадочно заработал. Эту страшную правду она намеревалась утаить от сына любой ценой.

– С нами поедет дядя Карл, – солгала она.

– Можно мне подняться и попрощаться с дядей Лео?

– Ты скоро его увидишь. Не надо сейчас его будить.

– И все-таки мне хотелось бы его увидеть.

Детское личико Даниэля выражало упрямую решимость, и Антония с ужасом поняла, что он не поверил ни единому ее слову.

– Ну хорошо. Но только не задерживайся.

Когда Даниэль вновь спустился вниз по лестнице, на его щеках виднелись следы пролитых слез, но протестовать он не стал.

– Дядя Лео сказал, что хочет поговорить с тобой, когда мы с папой уедем.

– Хорошо. – Антония повернулась к мужу и ужаснулась его бледности. Казалось, он держится из последних сил, и стоит ему сказать хоть слово, как вся его решимость рухнет. – Йозеф, с тобой все в порядке? Ты сможешь вести машину?

Он кивнул, но так и не сказал ни слова.

Повернувшись к Даниэлю, Антония сняла с себя тоненькую золотую цепочку с шестиконечной звездой Давида и, опустившись на колени, застегнула ее на шее у сына. Пальцы у нее были ледяные, и Даниэль это почувствовал, когда она заправила цепочку ему под свитер, но не подал виду.

– Сохрани ее для меня, Даниэль.

Он обнял мать, прижался к ней лицом. Его глаза ярко блестели от непролитых слез.

– Я верну ее тебе, когда ты к нам приедешь, Mutti.

Йозеф откашлялся.

– Я собираюсь отнести вещи в автомобиль, Тони. Ты мне не поможешь? – Он строго посмотрел на Даниэля. – А ты оставайся в доме и послушай, не проснется ли сестра.

Ночь стояла ясная, небо было усеяно звездами. Как только чемоданы оказались в багажнике, Антония двинулась к дому, но Йозеф ее остановил.

Она была бледна, темные глаза блестели в лунном свете.

– О, Йозеф, – прошептала она, чуть не плача, – я не хотела, чтобы все так получилось.