Арина Холина - Законы высшего общества

Ознакомительный фрагмент

Но в «Шоколадницу» все равно хотелось до дрожи, пусть и без джинсов, — ведь там, за молочными коктейлями и кофе глясе, который по-тихому разбавляли коньяком, и случалось все самое интересное. Там собирались не только школьники, но и окрестные тусовщики, и молодые художники, и музыканты, которые по вечерам горланили на бульварах, — где они были такими же героями, как Курт Кобейн. Там был даже знаменитый татуировщик Паша — мечта всех девушек: мускулистый, со светло-русыми волосами, собранными в хвост, в татуировках с ног до головы.

Паша, в итоге, лишил ее невинности. За год до окончания школы.

Но пока девицы из класса не заметили ее в «Шоколаднице» с Пашей, Настя была человеком-невидимкой.

На школьных вечеринках ее не приглашали танцевать — и это было унизительно. Правда, на исходе праздника к таким, как она, все-таки приползали школьные изгои, например мальчик с неприятной фамилией Карпич, у которого были потные ладони и он вечно шмыгал носом.

Но в последний год все изменилось.

Настя все лето провела на Клязьме, загорела до черноты, вытянулась до ста семидесяти шести сантиметров, навечно избавилась от щенячьего подросткового жирка и отрастила, наконец-то, волосы до плеч. Школьные красотки, наоборот, набрали по десять кило, запаршивели и не знали, куда девать щетину на ногах.

Подруга бабушки привезла из Франции, где жила ее дочь, мешок одежды — тряпки, из которых выросла внучка, и все они Насте подошли. У нее даже появилось маленькое черное платье из шелковистого джерси — в этом платье Настю и склеил Паша, когда она сидела вечером на Чистых прудах.

— Ты красиво куришь, — сказал Паша, встав напротив нее.

Насте тогда этот заход показался оригинальным — тем более что сам Великий Паша весь в татуировках обратил на нее внимание, и она красиво выдохнула дым из ноздрей.

— Жарко, — заметил он.

Настя пожала плечами.

— Хочешь прокатиться на пляж? — поинтересовался Паша, у которого был «Харлей».

Старый, но «Харлей». У Насти не осталось сомнений — она ему нравится. Все знали, что Паша просто так девушек на «Харлее» не возит.

Паша усадил ее на мотоцикл, всучил шлем и отвез на пляж в Барвиху, там все и произошло — после купаний голышом и трех бутылок пива.

От знакомых Настя слышала разные версии того, как расстаются с невинностью. Для одних это было самым романтичным воспоминанием — цветы, свечи, шампанское, лирическая музыка…

Настя думала об этом, но решила, что осталась бы старой девой, если бы молодой человек включил в это мгновение какую-нибудь Селин Дион или, прости господи, Патрисию Каас.

Другие девицы вступали в сговор с друзьями детства мужского пола — напивались и становились женщинами. Друзей детства у Насти не было — мама это не одобряла, так как друзья ходят в гости, шумят, едят их еду и смотрят телевизор. А стоило матери заподозрить, что у Насти есть кавалер, она устраивала сцену: она-то знала, что девушки при кавалерах мечтают о новой одежде, косметике и прочих излишествах, на которые нужны деньги.

Насте же хватило и того, что Паша был красивый.

И он, красивый Паша, выбрал ее. Значит, что-то в ней есть. Она — особенная.

А он так и не понял, что был у нее первым. Насте же ничего объяснять не хотелось. Лежа на Пашиной кожаной куртке, глядя в звездное небо, испытывая пусть и немного болезненные, но чертовски приятные ощущения, Настя почувствовала замечательное равнодушие и к Паше, и к школьным мымрам, и даже к самому красивому мальчику в школе, которого любила с третьего класса. Все это осталось в прошлом, в детстве, которое она ни за что не назвала бы счастливым.

Настя увидела себя в совсем другой жизни. Она будет актрисой. Да, ей не светят лавры красотки Одри Хепберн, но она будет Марлен Дитрих — женщиной-скандалом, символом эпохи, и тысячи зрителей увидят в ней свое отражение.

Она не привлекательна, но докажет всем, что главное — талант, дар, вдохновение.

Алик открыл ей глаза.

Он катал ее на катере, кормил шашлыком, вез в Москву, приглашал в ресторан — пить шампанское, а потом, когда они оказались у него в постели, сказал, что никогда не встречал такой красивой девушки.

— Слушай… — поморщилась Настя. — Давай без дешевой лести.

— У тебя проблемы? — удивился Алик.

— Какие проблемы? — на этот раз удивилась Настя.

— Не знаю, — он развел руками. — С самооценкой.

— Слушай! — рассердилась она. — Я просто не хочу банальностей — красивые глаза и все такое!

— Насть… — он притянул ее к себе и прижал к влажному от жары телу. — Я тебя не люблю…

— Спасибо, — буркнула Настя.

— Ну, извини, просто за эти несколько часов я бы не успел тебя полюбить, даже если бы нарочно задался такой целью. Так что ты не думай, что я смотрю на тебя и сердцем вижу Софи Лорен. Ты правда красивая.

В том, что она — красивая, Алик убеждал Настю не один день. Он ставил ее перед зеркалом, голую, загорелую, худенькую — ребра торчат, на спине хребет выпирает — и говорил, что у нее — плечи, лопатки, изгиб поясницы, скулы — все совершенство, от носа с горбинкой с ума сходил…

За всю жизнь Насте никто ни разу не сказал, что она — красивая. Бабушка, мамина мать, которой было очень стыдно за то, что она воспитала такую дочь — но ведь воспитала же! — решила, что лучшее искупление за все — еда. Уж она Настю кормила, кормила, но та все равно не толстела, и бабушка иногда даже поглядывала на нее с ненавистью — вот ведь старается же она, а не в коня корм. Худая — значит, некрасивая.

Бабушка всю жизнь работала ведущей на радио, ездила с гастролями по разным городам, наслаждалась светской жизнью, а Настина мама была при двух няньках и отце — конструкторе космических унитазов, мрачном мужчине, который, как иногда казалось Насте, которая застала дедушку при жизни, мог бы убить, если бы его оторвали от кроссворда в «Огоньке».

Когда Настя, после съемок первого фильма, загремела с нервным срывом в больницу и попала к психотерапевту, та объясняла, что родственники у нее, Насти, — сложные люди, их надо понять: мама, наверное, не получала от родителей любви — да так и застряла в возрасте пяти лет, когда нет никаких «нельзя», есть только «хочу».

Но Настя все равно отказывалась принять такую несправедливость.

А если бы ее мать была проституткой, которая еще и героин продает? Что, это тоже надо понять?

Почему бы ей, взрослой, не обижаться на эту женщину, которая сейчас живет, наконец-то, со вторым мужем в Чикаго и последний раз звонила Насте год назад? На день рождения мама передала ей через знакомую уцененный набор для душа «Сефора» — мило, да?